Владимир ДобровТайный преемник Сталина
Часть 1Кому Сталин хотел доверить страну
Знакомьтесь: преемник Сталина
— Товарищ Пономаренко? С вами будет говорить товарищ Сталин.
Первый секретарь ЦК Белорусской компартии прождал еще около минуты, держа в руках трубку специальной связи, когда услышал, наконец, глуховатый голос Сталина:
— Здравствуйте, товарищ Пономаренко. Как идут восстановительные работы в Минске? Собираетесь ли Вы приехать ко мне в Потсдам, как обещали?
— С восстановлением возникли сложности. Я сообщил об этом в ЦК, надеюсь на помощь Центра. Но основное сделаем сами. Как раз сегодня у нас актив — обсудим выдвинутые предложения. У нас к этому делу подключены все областные и районные организации. Думаю, через месяц доложу вам о первых результатах. Приехать к вам не могу. Планирую поездки по ряду областей и городов, где надо срочно решать вопросы. Меня уже ждут и не поймут, если не приеду. Люди верят нам, надеются на конкретную помощь. Не хотелось бы их подводить. Да и вам мешать неудобно.
— Хорошо, действуете по своему плану. До свидания.
Сталин привычно подавил раздражение, вызванное отказом в его просьбе. Он хорошо контролировал себя и умел подчинять эмоции холодному разуму. Вот и сейчас вождь понимал, что Пономаренко прав. Бросать неотложные, горящие дела, от которых зависели судьбы многих тысяч людей, он не мог. Даже ради встречи с первым в государстве и партии человеком, — тем более что на этой встрече предполагались беседы на темы, не имевшие прямого отношения к решавшимся в республике вопросам. И Сталин невольно провел параллели со своими соратниками — членами Политбюро. Уж из них-то никто бы отказался. Тот же Хрущев моментально бросил бы все дела и помчался в Потсдам.
Хорошо еще, что среди партийных руководителей остаются такие люди, как Пономаренко. Жаль только, что мало. Куда больше бездумно-послушных и угодливых, как этот Хрущев. Сколько их отстраняли, а они все равно лезут наверх. Придется скоро взяться за прополку и выкорчевку всех этих сорняков…
Вождь пригласил Пономаренко в берлинский пригород Потсдам, где должна была проходить конференция держав — победителей Германии по послевоенному регулированию. По его указанию там для Пономаренко был даже приготовлен специальный домик. По пути на конференцию Сталин пару раз спрашивал «Не приехал ли Пономаренко?». Но домик пустовал, и Сталин решил позвонить Пономаренко лично.
А началось все 15 июля 1945 года, кода по пути в Германию вождь побывал в Минске и, естественно, беседовал с главой белорусской партийной организации по назревшим вопросам, главным образом касавшимся преодоления послевоенной разрухи. Беседа началась в поезде и продолжалась по пути его следования к границе. Сильное впечатление произвели на вождя сплошные разрушения, которые он видел из окна вагона: от Смоленска до Минска сожженные деревни и развалины поселков и городов. Пономаренко стал рассказывать ему о восстановительных работах, которые касались не только жилья для людей, но и школ, больниц, промышленных и сельскохозяйственных предприятий. К этим работам активно привлекаются и части Советской армии. Пережитые испытания сплотили людей, сделали их более дружными, сплоченными и менее эгоистичными, подчеркнул руководитель белорусских коммунистов. Предусмотрено и то, что многие семьи лишились мужских рук, им, конечно же, труднее восстанавливать жилье. Разработанный правительством порядок восстановления предусматривает оказание им специальной помощи. Из землянок в новые дома переселилось уже более ТОО тысяч семей воинов Советской армии, погибших партизан и подпольщиков.
Но тут в разговор вмешался Берия, сопровождавший специальный поезд до границы. «Вы, товарищ Пономаренко, сильно разбрасываетесь. Предприятия, больницы. Все силы сейчас надо сосредоточить на строительстве жилья. Вот мы проехали по Белоруссии, везде одни разрушения Человек без жилья — плохой работник. Все надо бросить именно сюда. Иначе люди вас не поймут».
«Они уже поняли и сами требует, чтобы наряду с жильем мы восстанавливали школы, а их у нас более 10 тысяч, больницы, детские дома, — резко возразил Пономаренко. — Да и те же машинно-тракторные станции. Они уже к 1 июля на 138 процентов выполнили план весенних полевых работ. И я не согласен с тем, что человек без жилья плохой работник. У нас сейчас многие его не имеют, а работают в полную силу, самоотверженно. Понимают, что все сразу восстановить невозможно. И вообще я против починов и призывов, когда все бросается +ia одно-единственное дело или направление. Выделить главное, да, согласен, но и о другом забывать не следует. Да это и нереально, все ведь между собой связано. Мы этот вопрос уже обсуждали в ЦК и Совнаркоме Белоруссии и свою позицию определили».
Удивленный таким отпором Берия замолчал. Сталин же — а именно от него Берия позаимствовал свои аргументы — с интересом вслушивался в разгоревшуюся перепалку. Ему нравилась горячность и неравнодушие к своему делу белорусского секретаря. Чувствовалось доскональное знание им не только хозяйственных вопросов, но и настроений людей. Сталин знал также, что в отличие от других руководителей республиканских, да и областных организаций Пономаренко предпочитает коллективный метод руководства. Не только выслушивает, но и старается учесть в своей работе разумную критику и возражения своих подчиненных. Никогда не кричит на них, не унижает. 6 отличие от Берии и Хрущева, к общению которых с теми, кто ниже их по рангу, вполне подходит афоризм «речь без мата, что щи без томата», Пономаренко такой приправы к своему общению с людьми никогда не добавлял.
Вождю нравилось и то, что молодой белорусский руководитель решения всегда принимал сам и не прятался за спины других, когда это решение не нравилось его прямым кураторам в Москве, в Центральном Комитете. Сталин уже получал жалобы на его действия, но каждый раз проверка показывала, что Пономаренко всесторонне и глубоко продумывает свои решения, не боится ответственности за них и твердо отстаивает свою позицию перед Центром.
Сталин ценил и поощрял такие качества у партийных и хозяйственных руководителей, он видел, что людей, обладающих этими качествами, становилось все меньше. Сталин с горечью говорил об этом и на Политбюро, и на всевозможных партийных собраниях и заседаниях, но положение не менялась. Число «аллилуйщиков партийных решений», как раздраженно называл их вождь, становилось все больше, а вдумчивых, хорошо знающих настроения людей и ситуацию на местах руководителей типа Пономаренко все меньше… Энтузиазм социалистического строительства первых десятилетий советской власти спадал на глазах, что проявлялось и в настроениях «низов», и в поведении руководящих «верхов». Это было какое-то поветрие, связанное, видимо, с меняющимися объективными факторами развития страны, им надо было дать теоретическую оценку и на ее основе разработать соответствующие контрмеры. Но до этого руки не доходили: работа, связанная с хозяйственным восстановлением страны и обеспечением ее безопасности — надо было уже вплотную заниматься созданием атомного оружия, которое уже, по данным разведки, имелось у американцев — занимала все время. А по-настоящему освоивших марксистско-ленинские методы теоретиков и идеологов было раз-два и обчелся. В напряженном ритме социалистического строительства, тяжелейших военных испытаниях было не до их полноценной подготовки. Только теперь стало понятно, что здесь допустили очевидный просчет.
Сталин хорошо знал ситуацию в республиканских партийных организациях и потому с явной заинтересованностью слушал рассказ Пономаренко. В Белоруссии активность коммунистов, в отличие от других республик и областей, была довольно высокой. А партийные организации всех уровней работали продуманно и инициативно, в них действительно бурлила жизнь. Это было просто удивительно, учитывая, что в закончившейся войне погиб каждый третий житель республики — это были самые высокие потери, понесенные в годы этой страшной войны какой-либо нацией. И Сталин испытывал невольные симпатии к столь пережившему и перестрадавшему народу, который, несмотря на все это, сохранил стойкость духа и уверенность в завтрашнем дне. Да и сам Пономаренко в разговоре со Сталиным ни на что не жаловался, он ставил вопросы, относящиеся к этому завтрашнему дню, к будущему буквально возродившейся из пепла Белоруссии.
До войны Минск представлял собой город с узкими, кривыми улицами, низким уровнем благоустройства. В нем не было крупных промышленных предприятий, отсутствовала современная система коммунального хозяйства. Эту ситуацию следовало менять. Пономаренко предложил построить в белорусской столице крупный авиационный и тракторный заводы. Ну а восстанавливать город надо с совершенно новым обликом — широкими улицами и проспектами, красивыми домами и современными коммунальными службами. Все это требовало немало средств из союзного бюджета. Сталин, однако, дал свое согласие, тут же поручив Молотову начать подготовку соответствующего Постановления Правительства о строительстве тракторного завода и вызвать в Минск представителей Госплана и Наркомата автомобильной и тракторной промышленности. Когда тот поморщился — со средствами в тот период была крайне трудно, их не хватало даже для восстановления разрушенных предприятий, жизненно важных для страны, — добавил: «Белорусы этого заслужили. Они должны знать, что их подвиг высоко ценит весь советский народ».
Позже Пономаренко говорил друзьям, что жалел, что не поехал в Потсдам. Надо было все-таки откликнуться на сталинское приглашение, тем более что ему было о чем поговорить с вождем. До пограничной станции Барановичи, где сошел Пономаренко, он успел коснуться в беседе со Сталиным и последних достижений в области металлургии и химии. Белорусский секретарь, инженер по образованию, постоянно читал техническую литературу и следил за научно-техническими новинками. Тут он нашел общую почву с вождем, который также много читал, в том числе книги и публикации на технические темы. Сталин всячески старался поощрять деятельность конструкторов, изобретателей и рационализаторов и, в отличие от других членов Политбюро, подробно изучал наиболее интересные проекты, добивался выделения денег на их реализацию. Его не останавливало даже то, что такие проекты подчас оказывались очередным «вечным двигателем», а выделенные на них средства затрачивались впустую. «Без неудач и риска в науке и изобретательском деле не бывает, — говорил в таких случая вождь — Лучше потратиться впустую на три несостоявшихся изобретения, чем упустить четвертое, которое может в десятки раз компенсировать затраченные средства». Пономаренко придерживался такого же подхода. На всех своих партийных и хозяйственных постах он поддерживал ученых и изобретателей, даже когда их проекты казались многим сомнительными и нереальными.
Руководителя республики не остановила, например, неудача с проектом производства искусственного каучука из торфа, которым были так богаты болота белорусского Полесья. В каучуке, закупавшемся за рубежом, сильно нуждалась промышленность страны, особенно оборонная. В лабораторных условиях, в пробирках уже получали искусственный каучук и вполне приемлемого качества. Сталин лично интересовался ходом работ, оказывал необходимую поддержку. Но наладить серийное производство искусственного каучука не удалось, хотя для этого и был построен ряд предприятий и даже начато строительство комбината, на что затрачены немалые средства, Потерпела неудачу и попытка производить бензин из торфа, хотя экспериментальные опыты вначале были успешными. На строительстве завода по его производству было занято почти 50 тысяч человек, но он так и не заработал. Пономаренко, конечно же, сильно переживал эти неудачи, но поддерживать ученых, изобретателей и новаторов не перестал.
Впервые Сталин услышал фамилию Пономаренко на одном из предвоенных совещаний в ЦК партии, и это тоже было связано с научно-технической темой.
На совещании наряду с другими вопросами обсуждался и утверждался список научной и учебной литературы, которую предстояло выпустить в ближайшие годы. Она издавалась массовым тиражом и требовала немалых бюджетных средств, которые надо было экономить, учитывая начавшийся разворот всей хозяйственной, общественной и научной жизни в сторону подготовки к надвигавшейся войне. Совещание вел заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК партии Маленков, но в Президиуме сидел Сталин, который, не теряя время, просматривал списки книг и учебников, которые предстояло резко сократить. Впрочем, все вопросы, видимо, были проработаны и согласованы ранее с теми же учеными, специалистами и сотрудниками цековского аппарата, которые сидели в зале. Когда речь зашла о списке учебников для университетов и институтов технического профиля, Маленков, скорее для проформы, задал вопрос: «Есть ли возражения по этому списку?» — готовясь уже перейти к следующим документам.
— Есть, товарищ Маленков. Здесь нет очень важного учебника по металлургии, а это лучшее учебное пособие в настоящее время. Без него трудно будет вести полноценную подготовку инженеров.
Из первых рядов, где сидели сотрудники аппарата ЦК, поднялся молодой человек, на которого сразу же устремились все взоры. Видно было, что он волновался, но говорил четко и уверенно.
— Я знаю, о чем вы говорите. У этого учебника какое-то мудреное название, его даже не выговоришь. Когда я обратил на это внимание, мне посоветовали его вычеркнуть. Кстати, как раз профессор, специалист по горному делу. И вообще этот вопрос уже решен, — заметил Маленков.
— Не знаю, какой он специалист, только как инженер, закончивший транспортный институт, могу поручиться: лучше учебника по металлургии сейчас нет. Название действительно мудреное, но оно нам не мешало. Без этого учебника вести подготовку инженеров будет трудно. А если вопрос решен, зачем спрашивать наше мнение?
— Подождите, товарищ как вас зовут? — В разговор вмешался Сталин.
— Пономаренко, — подсказал сидящий рядом с ним сотрудник аппарата ЦК.
— Вы действительно уверены, товарищ Пономаренко, в необходимости этого учебника?
— Уверен, товарищ Сталин. И как коммунист, и как выпускник инженерного института. Лучшего пока нет.
— Ну, раз уверены, то, я думаю, надо еще раз изучить этот вопрос. Хорошие инженеры сейчас нужны.
На следующий день, когда Маленков пришел к Сталину подписать окончательное решение о списках, тот продолжил начатый на совещании разговор:
— Этот ершистый паренек Пономаренко прав. Я посмотрел ваши списки и не нашел там еще несколько книг и учебников, которые нужно было оставить. В чем дело? И с какими специалистами вы консультировались?
— Это известные ученые и опытные специалисты. Мы подбирали наиболее надежных и преданных советской власти. И старались сохранить поменьше учебной литературы, созданной в царское время.
— В этом ваша ошибка. В металлургии и химии классовый подход — несусветная глупость. Вам ли не знать это с вашим инженерным образованием. А насчет известных ученых, мой вам совет: прислушивайтесь к ним, но решение принимайте самостоятельно. Среди научной и творческой интеллигенции немало таких, которые ловят настроения начальства на ходу, стараются ему угодит и сделать приятное, а потом попросить что-нибудь взамен. Когда же мы, партийные руководители, примем неверное решение, легко отмежуются от него. Не мы, мол, были главными. Это все они, невежественные большевики, деспоты и диктаторы, враги культуры и знаний. Постарайтесь, товарищ Маленков, впредь учитывать это.
Учебник сохранили. Сталин сохранил в глубине своей феноменальной памяти фамилию этого «ершистого» сотрудника аппарата ЦК. У вождя был какой-то особый нюх на способных, перспективных людей, и он редко его подводил. Вскоре, впрочем, он вновь услышал эту фамилию.
Через несколько месяцев, на докладе у Сталина Маленков решил сообщить ему о конфликтной ситуации в одной из крупных областных партийных организаций. Речь шла о Сталинградской области, куда для разбора поступившей в ЦК жалобы о несправедливости привлечения к суду как «врагов народа» группы партийных и хозяйственных работников был послан инструктор Центрального Комитета П.К. Пономаренко. Накануне в ЦК партии прошло совещание, где резко осуждались необоснованные аресты и увольнения людей и говорилось о необходимости соблюдения партийных норм и советской законности. Пономаренко и прибыл в Сталинград как представитель партийного Центра для наведения порядка и прекращения беззаконий.
Сразу с железнодорожного вокзала он направился в обком партии, к его первому секретарю A.C. Чуянову, который, несмотря на позднее время, работал у себя в кабинете. Предложил немедленно заняться разбором поступившего в ЦК письма. Чуянов подтвердил, что в тюрьме под следствием находится свыше 30 партийных, советских и хозяйственных работников, обвиненных во вредительской деятельности. Тут же вызвали начальника областного управления НКВД, попросив его доставить в обком личные дела подследственных. Папками с ними вскоре завалили кабинет секретаря.
Пономаренко, несмотря на возражение чекиста, тут же вместе с Чуяновым приступил к проверке первого дела. «Один день в тюрьме — это пять лет жизни, — сказал он. — Будем работать сутками напролет, но поручение Центрального Комитета выполним как можно быстрее». Чуянов, понимавший необоснованность многих арестов, согласился с ним, а начальник областного управления НКВД, сославшись на поздний час, уехал домой.
До утра Пономаренко с Чуяновым тщательно изучили несколько дел. Все они были основаны на малоубедительных, а то и просто надуманных обвинениях. Когда пригласили тех, кто сигнализировал о «вредительской деятельности» арестованных, стало ясно, что все обвинения липовые.
В течение трех суток с небольшими перерывами на сон и еду Пономаренко с Чуяновым занимались проверкой возбужденных дел. Серьезные основания для привлечения к суду за «вредительскую деятельность» нашли только в четырех. Остальных людей, несмотря на яростные возражения областного управления НКВД, приехав в тюрьму, выпустили, извинившись перед невинно пострадавшими людьми. При этом Пономаренко ссылался на директивы ЦК, что помогло снять все преграды. Но уже вечером в Сталинградский обком позвонил из Москвы Маленков и в повышенном тоне потребовал от Пономаренко прекратить самовольные действия. Ему уже звонили из областного управления НКВД, а затем и сам всесильный глава НКВД Ежов с жалобой на «ставшего на сторону врагов народа» инструктора ЦК. «Никто не позволит вам либеральничать, — выговаривая в телефонную трубку Маленков. — Вы превысили свои полномочия и понесете за это самую строгую ответственность». «Я к этому готов, — ответил Пономаренко. — Но прошу заметить, что наши с Чуяновым действия поддержали все члены бюро обкома. Все они подписались под письмом, которое направлено в ЦК».
Вот об этом конфликте Маленков и рассказал Сталину, зная, что ему все равно доложат о письме руководителей областной партийной организации.
— Как фамилия того инструктора? — спросил Сталин.
— Пономаренко, он работает в аппарате недавно. Рекомендовал лично товарищ Андреев. Претензий по работе нет. Характеризуется положительно. Вот только с партийной дисциплиной у него явный непорядок… Может заупрямиться и стоять намертво на своем.
— Это не тот ли ершистый молодой человек, который отстоял учебник по металлургии?
— Да, именно он, товарищ Сталин.
— Ну, а почему вы обращаетесь прямо ко мне, что вы сами-то сделали, чтобы решить этот вопрос?
— Я предупредил инструктора о самой строгой ответственности, которую он понесет за свои самоуправные действия по возвращению в Москву, просил его изменить свою позицию. Но он моему указанию не Подчинился. Заявил, что послан в Сталинград не Маленковым, а Центральным Комитетом партии, и что принял решение, руководствуясь своим партийным долгом и совестью коммуниста. Изменить свое решение его не заставит никто, даже сам товарищ Сталин.
Маленков как опытный аппаратчик понимал, что молодой партийный работник будет отстаивать свою позицию и наверняка обратится к своему протеже Андрееву, а к нему Сталин относился с большим уважением. Да и сам вождь с его феноменальной памятью наверняка вспомнит фамилию того инструктора, из-за которого на совещании в ЦК по изданию научной и учебной литературы Маленков получил изрядную взбучку.
— Инструктор прав, — после небольшого молчания сказал Сталин. — Генеральный секретарь не может изменить постановления Центрального Комитета, так же как и заставить рядового коммуниста действовать против его совести. А что касается НКВД, так его действия как раз и проверялись.
Позже, когда окончательно выяснилось, что обвинения против сталинградских работников были действительно сфабрикованы, и что имела место явная попытка расправиться с настоящими коммунистами, честно служившими советской власти, Сталин в довольно резких тонах отчитал Ежова и предупредил его, что за продолжение таких беззаконий он понесет самую суровую ответственность. К этому времени стало ясно, что НКВД явно перебарщивает по части массовых арестов «врагов народа».
Надо сказать, что не все руководители республиканских и партийных организаций проявляли твердость и принципиальность в отстаивании честных людей. В январе 1938 года было принято специальное Постановление ЦК по этому вопросу, где резко осуждались необоснованные репрессии и намечались меры по исправлению допущенных несправедливостей и злоупотреблений.
Вскоре после этого Пономаренко, направленного в Белоруссию возглавить республиканскую партийную организацию, вызвали к Сталину. Тот без обиняков сказал ему, что Пономаренко направляют для наведения порядка в республике и, прежде всего, для прекращения репрессий. В руководство республики, да и в местные органы власти пролезло немало людей, умышленно вредивших партии, срывавших строительство новой жизни. Миндальничать с этими явными и замаскированными врагами народа было нельзя. Но наряду с ними пострадало немало честных и преданных советской власти людей. Республиканские органы НКВД явно перестарались и, несмотря на принятые партией решения, продолжают необоснованные аресты.
— Вам надо унять этих людей, — сказал Сталин, — и наладить работу партийных организаций, которые, похоже, растерялись и слепо идут на поводу у распоясавшихся чекистов.
Вождь подошел к Пантелеймону Кондратьевичу и продолжал с горечью, как бы оправдываясь:
— Люди на руководящие посты попадают случайные, выслуживаются как могут. А партия — единственное ведомство, которое должно наблюдать за работой всех, не допускать нарушений.
— Но, товарищ Сталин, я там человек новый. Местные органы и разные ведомства могут быть недовольны моими действиями. У них там наверняка круговая порука. А мне одному трудно будет с ними справиться.
— Вы не из робкого десятка, потому туда и посылаем. Конечно, не для того они сажали, чтобы кто-то пришел и выпустил. Но ведомств много, а первый секретарь один. И если не поймут, поясните им это. От того, как вы себя поставите, будет зависеть ваш авторитет и успешность работы. Но главное — налаживайте активную работу партийных организаций и опирайтесь на них.
Сталин приблизился к Пономаренко и тихо, без патетики произнёс:
— Вы представляете в Белоруссии силу, выше которой ничего нет. Вы можете в любое время поднять трубку телефона и сказать мне, с чем или с кем вы не согласны. У вас — неограниченные полномочия. Надеюсь, вы меня правильно поняли?
— Да, понял, товарищ Сталин. Но хотел бы все-таки получить ваш совет, с чего начать.
— Идите в тюрьму. Берите дела, знакомьтесь с ними, вызывайте осужденного, выслушайте его, и если считаете, что он осужден незаслуженно, то открывайте двери — и пусть идет домой. Вам это не впервой. И помните, мы вам доверяем.
Выборы нового руководителя республиканской партийной организации прошли без проблем. Хотя Пономаренко и чувствовал на себе косые взгляды руководителей республиканского НКВД — видимо о том, что он будет для них «крепким орешком», им уже доложили. Но когда после Пленума у него поинтересовались о времени проведения партийно-хозяйственного актива — на нем обычно первые лица озвучивали свои планы и ставили задачи, — Пантелеймон Кондратьевич сказал, что начнет не с этого. «Запросим дела и пойдем в тюрьму», — сказал он опешившим подчиненным. «Как можно нормально работать и проводить активы, когда люди всего боятся и ожидают арестов?».
В этот же день вместе с помощниками и представителями НКВД отправился в тюрьму, где и начал проверку дел. Как и в Сталинграде столкнулся с яростным сопротивлением местных чекистов. Они всячески тормозили работу и пустили в ход «тяжелую артиллерию», угрожая Ежовым и обращениями в Центральный Комитет. Пономаренко вынужден был позвонить Сталину, после чего энкавэдэшники несколько угомонились. Хорошо зная психологию этих людей, новоизбранный белорусский партийный секретарь решил их окончательно добить. Пригласил руководителей НКВД на совещание, где дал высказаться тем, кто пострадал от их действий, а в заключительном выступлении заявил: «Не буду скрывать, товарищи, что послан в республику лично товарищем Сталиным. И имею от него необходимые полномочия. Прямо скажу, столкнулся с вопиющими безобразиями. За тюремной решеткой оказались честные люди. Будут мне мешать, там окажутся те, кто сейчас от нее по другую сторону». После этого сопротивление прекратилось.
Как и в Сталинграде, Пономаренко работал сутками напролет, вызывая всех к себе по одному. Добился освобождения многих. Благодаря ему удалось спасти видных деятелей белорусской культуры Янко Купалу и Якуба Коласа, ордера на арест которых были уже выписаны. Правда, для этого пришлось ходатайствовать за них перед Сталиным. В то же время с явными врагами и вредителями Пантелеймон Кондратьевич не церемонился, прямо говоря, что поддерживает здесь действия чекистов. Случались и курьезы. Решил выпустить из тюрьмы одного сидельца, обвиненного в нелегальном переходе границы. А границы как таковой в селе, разделенном на польскую и белорусскую части, не было. Даже некоторые семьи там оказались разделенными. А так называемый «диверсант» снабжал поляков, перешедших в белорусскую часть села, самогоном. А переходили потому, что в Польше действовал в то время сухой закон. Многим же хотелось выпить, вот они и шли к белорусам. Среди них был даже полковник Бек, ставший впоследствии министром иностранных дел Польши. Так вот когда Пономаренко сказал мнимому «диверсанту» — «Иди домой, ты свободен», тот отказался. Пойду, говорит, только когда получу тюремную пайку утром. Не могу, мол, голодным до своей деревни добираться.
Еще один освобожденный, поэт, попал в тюрьму за стихи о Сталине. Сверхбдительный чекист обратил внимание на первые буквы из первых трех строк. Получилось ВОШ, оскорбление вождя, вот и завели дело.
Когда на заседании Политбюро в декабре 1939 года Пономаренко, докладывая о результатах своей работы в Белоруссии, привел, чтобы оживить свой рассказ, эти эпизоды, он сильно позабавил ими присутствовавших. Смеялся и Сталин. А потом сказал: «Передайте пострадавшим товарищам наше сочувствие, а поэту скажите, пусть и о тараканах не забывает. Дураков у нас ещё много. И не только на уровне республики».
Пономаренко заметил, как сжался сидевший недалеко от него Хрущев. Сталин неоднократно одергивал его за чрезмерное усердие в проведении репрессий. Слова вождя он, видимо, и не без оснований, принял в свой адрес. Вот тогда еще у мстительного «Микиты» зародились семена ненависти к сталинскому выдвиженцу, которая с особой силой проявилась после смерти вождя.
Эта ненависть еще более окрепла в 1942 году после одного из совещаний, состоявшихся у Сталина. Вот как рассказывал об этом сам Пономаренко:
«На совещании я застал известных украинцев: Корнейчука, Соссюру, Бажана, Рыльского, Тычину, Довженко. Обсуждался режиссер и киносценарист Александр Довженко, который ошибался, считая, что теперь, во время войны, следует обращаться к народу не от имени ЦК, а от имени тех или иных деятелей культуры, интеллигенции, которых мол, люди знают и ценят, а они-то должны поднимать народный дух. Сталин считал это неверным.
Иосиф Виссарионович, обращаясь к Довженко, сказал: «Не заглядывайте в рот Хрущеву. Он плохо занимается идеологической работой на Украине, и эту работу провалил. Он считает, что национализм можно изжить только репрессиями. Это неверно. Репрессии против националистов только расширяют и укрепляют национализм, создавая им ореол борцов и мучеников. Нужно проводить линию по изживанию пороков другим путем: убеждением, практикой работы, уважением к национальным традициям, привлечением национального в общий интернациональный фонд — только тогда можно изжить вредные националистические настроения буржуазно-реставрационного характера. Хрущев этого не понимает».
Довженко признал ошибки, извинился, что отрывает Сталина от более важных дел, и обещал исправиться.
Сталин деликатно отнесся к Довженко. Подойдя ко мне, спросил: «Найдем другого на место Хрущева?» — и взял меня за руку. Я ответил: «Товарищ Сталин, партия большая, на любое место можно найти человека». Хрущеву об этом, конечно, сообщили».
Поведение Пономаренко, не боявшегося идти на конфликт с могущественным НКВД ради спасения невинных людей, резко контрастировало с малодушным, а то и явно трусливым поведением других давних сталинских соратников, занимавших куда более важные посты. Примерно в то же время, когда Пономаренко с Чуяновым отстаивали в Сталинграде невинно пострадавших людей, член Политбюро Анастас Микоян был послан в Армению, имея такое же задание — проверить обоснованность обвинений во «вредительстве» и «связях с троцкистами» 300 ответственных работников этой республики. На причастности этих лиц к вредительству настаивал НКВД, у Сталина же были сомнения, он и послал туда Микояна. Тот, хотя и почувствовал надуманность многих обвинений, полностью подтвердил вину арестованных работников, подписал соответствующий документ, вычеркнув, правда, всего одну фамилию, Шевардяна, своего бывшего наставника и соратника по дореволюционному подполью. Но когда чекисты представили на него дополнительные материалы, отстаивать своего друга не стал. Влиятельнейший, казалось бы, Микоян решил не идти против течения, не портить отношения с руководством НКВД, которое тогда один за одним организовывало шумные процессы над «врагами народа». Вот вам и «коммунист с дореволюционным стажем», работавший в царское время в условиях подполья! Впрочем, в прошлом Микояна, к которому Сталин всегда испытывал внутреннее недоверие, были невыясненные моменты. Он стал единственным из 26 бакинских комиссаров, избежавшим в годы гражданской войны гибели от рук ярых врагов советской власти, за спиной которых стояли англичане. Счастливый ли это случай, или что-то другое, достоверными фактами подтвердить или опровергнуть было невозможно…
Смелость и умение брать на себя ответственность, не страшась ни возможного недовольства Центра, ни сопротивления «благоразумного» большинства, Пономаренко проявил и в первые дни Великой Отечественной войны, когда фашистская военная машина, ломая все на своем пути, быстро продвигалась в глубь советской территории.
Уже на второй день войны, 23 июня 1941 года, он позвонил Сталину и предложил немедленно приступить к эвакуации с белорусской территории промышленных предприятий, которые неизбежно были бы захвачены быстро наступавшими немцами. Эту позицию поддержало и Бюро ЦК КПБ. Для Сталина такая постановка вопроса была совершенно неожиданной, он колебался. Пономаренко сумел убедить его, хотя и знал, что если удастся хоть ненамного задержать немцев, его привлекут к самой суровой ответственности за «паникерские настроения».
Впрочем, не дожидаясь решения Центра, он уже дал указание начать демонтаж промышленного оборудования, который шел полным ходом. Пантелеймон Кондратьевич взял всю ответственность на себя, хотя и знал, что мог поплатиться за это головой. В результате, несмотря на неожиданно быстрое продвижение немцев, удалось вывезти на восток страны оборудование 83 основных заводов, работавших на территории Белоруссии. И одновременно вывести из строя многие коммуникации и подвижной состав, который так и не достался немцам. Начальник Генштаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер признавал в своем знаменитом дневнике, что «главные трудности, которые наступавшая немецкая армия не сумеет преодолеть в ближайшее время, связаны с недостаточным количеством захваченных русских вагонов. Нам удалось захватить только очень небольшое количество подвижного состава, да и тот в большинстве случаев приведен в негодность… Недостаток ощущается прежде всего в паровозах, большинство требует ремонта».
Когда стало ясно, что командующий Западным фронтом Д.Г. Павлов утратил контроль над своими армиями, Пономаренко обратился к Сталину с просьбой прислать в Белоруссию более опытного и умелого военачальника. Тот сразу ответил ему, что уже думал над этим и срочно посылает на помощь растерявшемуся командующему маршала Б.М. Шапошникова, одного из лучших на тот период знатоков военного искусства.
Отношения с Павловым у Пономаренко складывались далеко не идеально — как умный и наблюдательный человек, член Военного Совета Белорусского военного округа, Пантелеймон Кондратьевич видел крупные упущения в предвоенных оборонительных мероприятиях на территории округа, говорил о них Павлову, но тот мало обращал на это внимания. Не прореагировал он даже тогда, когда Пономаренко передал командующему округом информацию одного из секретарей пограничного райкома о том, что немцы стали прорезать проходы в своих проволочных заграждениях, явно готовясь к наступлению Тем не менее Пономаренко не стал охаивать перед Сталиным Павлова, которого считал честным, но не подготовленным для высокого поста человеком, просил только оказать ему необходимую помощь и преодолеть растерянность, вызванную быстрым продвижением немецких армий.
Смелость в принятии решений и твердость в их выполнении — именно эти качества белорусского руководителя и привлекали вождя. Он ведь и сам был таким. Еще Ленин не уставал повторять, что настоящий коммунист и, тем более, руководитель даже в самых критических ситуациях не должен бояться, опускать руки, идти на беспринципные уступки в принципиальных вопросах, — и Сталин, следуя его примеру, поступал так всю свою жизнь. Предстояло немало трудностей и испытаний как в ходе строительства социализма, так и в борьбе с капиталистическим окружением. И самое опасное здесь было испугаться, пойти на уступки, начать искать легкие пути, которые неизбежно ведут к капитулянтству, к сдаче социалистических позиций перед натиском мелкобуржуазной стихии.
Жажда безмятежной и бесконфликтной жизни, не говоря уже об обывательском приспособленчестве и трусости, несовместима с политическим и моральным обликом настоящего коммуниста. От того, кто взялся за тяжелейшую задачу строительства коммунистического общества, требуется личная самоотверженность, нацеленность на «штурм небес». Смелость, смелость и еще раз смелость! Этот лозунг, выдвинутый еще во времена французской буржуазной революции, как никогда больше подходил к задачам будущего дня, когда надо будет, опираясь на достижения социализма, переходить уже непосредственно к коммунистической стадии.
«Партии, народу нужны смелые, волевые, бесстрашные руководители, — говорил Сталин. — Ленин даже в 1918 году, когда обстановка была неимоверно тяжелой, а враг еще очень силен, проявлял твердость и бесстрашие, его голос гремел. Да, гремел, гремел, гремел как никогда! И новое поколение коммунистов, те, кто идет нам на смену, должны унаследовать смелость и твердость. Тогда победа социализма будет обеспечена и никакие силы извне, никакой капитализм не сможет помешать нам стать первой в мире державой по уровню производительности труда, по уровню материальных и культурных благ своего народа…»
В годы войны ярко проявилось и другое ценное качество белорусского руководителя — умение глубоко продумывать и успешно реализовывать крупномасштабные замыслы. Речь идет о партизанском движении, развернувшемся на оккупированных немцах советских территориях. О возможности его организации говорилось еще в предвоенное время. Но реальная работа началась в первые месяцы войны. Пономаренко принимал в ней участие как член Военного Совета ряда фронтов, а затем 3-й ударной армии Калининского фронта.
Вопрос о централизованном руководстве партизанским движением был поставлен в июле 1941 года, но по ряду причин конкретные организационные меры в этом направлении откладывались. В декабре Пономаренко вызвали в Кремль, где он два часа беседовал со Сталиным по вопросам организации и поддержки партизанского движения. Было видно, что Верховный Главнокомандующий тщательно изучал различные предложения, касающиеся этой проблемы. Изучал, беседуя с людьми, сопоставляя, изучая различные мнения и подходы. Это был его характерный стиль — находить оптимальное решение в ходе такого сопоставления и изучения. Видимо, Сталин уже разочаровался в проектах, которые предлагали. Поэтому поддержал Пономаренко, когда тот критически высказался о предложении заместителя наркома обороны Е.А. Щаденко начать формирование на территории противника целых армий, выделяя им из Центра необходимое вооружение и ресурсы.
По мнению Пантелеймона Кондратьевича, надо было поднять на борьбу с оккупантами десятки миллионов людей, оставшихся на захваченных ими территориях, а не подменять эту борьбу действиями общевойсковых армий. Верховный Главнокомандующий одобрил эту позицию, сообщив, что в таком духе на днях и было принято решение Центральным Комитетом ВКП(б). Тогда, в декабре 1941 года Пономаренко было предложено возглавить Центральный штаб партизанского движения, но по каким-то причинам это решение отложили, и Пантелеймон Кондратьевич отбыл в действующую армию.
От того, кто возглавит централизованное руководство борьбой против немецких захватчиков в тылу, зависело многое. Сначала руководителем всего партизанского движения был поставлен соратник вождя еще по гражданской войне К.Е. Ворошилов. Но обеспечить необходимый уровень руководства он так и не смог. Нужны были другие подходы, и Сталин продолжал искать человека, способного обеспечить превращение этого движения в действительно грозную силу, помогающую Советской армии бороться с опасным врагом. Пронырливый Хрущев, узнав об этом, рекомендовал вождю своего человека — В.Т. Сергиенко, наркома внутренних дел Украины. Сергиенко был крайне ограниченным и жестоким человеком, он не гнушался лично, кулаками выбивать признательные показания у арестованных. И даже с каким-то упоением рассказывал о зверских избиениях, с помощью которых выбивал признания из людей. Такие деятели, без чести и совести, готовые на все, чтобы угодить вышестоящему руководству, были у Хрущева в фаворе. Можно представить, что бы натворил Сергиенко, оказавшись на высоком посту.
Пономаренко, как и Сергиенко, вызвали в Москву по партизанскому вопросу. Пантелеймону Кондратьевичу предложили подготовить и представить свои соображения об организации партизанского движения, что он и сделал, направив их Сталину. Так получилось, что номер Сергиенко в гостинице «Москва» оказался рядом, и он пригласил к себе отнекивавшегося Пономаренко чтобы отметить свое предстоящее назначение Начальником Центрального штаба партизанского движения. Сергиенко не сомневался в том, что займет этот пост. Ведь его кандидатуру помимо Хрущева поддержал и другой член Политбюро Лаврентий Павлович Берия. Ну а Пономаренко, по всей вероятности, сделают его заместителем. Сергиенко знал о том, что назначение Пантелеймона Кондратьевича начальником штаба не состоялось, а второй раз возвращаться к кадровым вопросам в то время было не принято.
Хрущевский ставленник находился в сильном подпитии и очень обижался, что Пономаренко отказывался присоединиться к попойке: «Некомпанейский ты мужик, а ведь под моим началом, поди, будешь не один год служить». Пономаренко стоило больших усилий выйти из его номера.
Прошло несколько дней, но Пономаренко никто никуда не вызывал. Он решил позвонить Сергиенко, узнать, когда состоится заседание штаба, и тот вдруг угодливо ответил «Когда прикажете». Пантелеймон Кондратьевич решил, что его разыгрывают. Но Сергиенко вновь и вновь повторял просьбу дать ему необходимые указания. Оказалось, что на заседании Государственного Комитета Обороны начальником Центрального штаба был утвержден именно Пономаренко. Сталин раскритиковал предложенный Хрущевым и Берией план развития партизанского движения, в соответствии с которым предполагалось формирование 7-тысячных партизанских бригад, по сути крупных боевых соединений Красной Армии в немецком тылу. В них планировалось создать такую же командную структуру, ввести те же должности и звания, что и в действующей армии. Руководителем же штаба предлагалось назначить Сергиенко.
— А вам не жаль отдавать в Центр такие ценные украинские кадры — с очевидной иронией спросил Сталин Хрущева. И, как бы не заметив его разочарованности, продолжал: — У вас узковедомственный подход к чрезвычайно важной проблеме, Партизанское движение, партизанская борьба — это народное движение, народная борьба. И руководить этим движением, этой борьбой должна и будет партия. Начальником Центрального штаба партизанского движения будет член ВКП(б).
И Сталин обвел синим карандашом в лежащем перед ним списке фамилию Пономаренко, с предложениями которого вождь заранее ознакомился и одобрил их. Пантелеймон Кондратьевич считал, что партизанские отряды должны быть небольшими и мобильными. В этом случае немцам будет намного труднее их уничтожить, к тому же не будет больших трудностей и со снабжением. Да и наладить полноценную подготовку бойцов Советской армии из простых жителей, да еще в глубине лесных массивов, было бы крайне сложно. Но главное даже не в этом. Корень разногласий Пономаренко с Хрущевым — отношение к населению, к собственному народу. Многотысячные бригады надо было снабжать, естественно, за счет и без того полуголодного населения — получалась бы ситуация, когда «чужие» немцы и «свои» партизаны отбирали у людей продовольствие и все необходимое. Пономаренко в отличие от Хрущева чутко прислушивался к настроениям людей, считал недопустимым и абсурдным настраивать против партизан народ. Ведь партизанское движение по своей сути было народным, вот и надо было развивать партизанское движение на народной поддержке, поощрять энергию и инициативу простых людей. Именно на это и обратил внимание Сталин на заседании ГКО и получил активную поддержку.
Пономаренко в результате стал руководителем Центрального штаба, а Сергиенко еще несколько раз звонил ему, просил дать конкретные указания. Но Пантелеймон Кондратьевич, не выносивший угодничества, уходил от ответа, а затем постарался избиваться от своего подхалимистого заместителя.
Хрущев отомстил своему более удачливому конкуренту позже, когда прибрал к своим рукам все властные рычаги. По его прямому указанию написанную Пономаренко книгу о партизанском движении в Белоруссии, книгу по-настоящему правдивую и объективную, под разными предлогами не выпускали в печать. Она вышла, да и то в сокращенном виде, уже после кончины Пантелеймона Кондратьевича. И в таком отношении к Пономаренко был очевидный политический подтекст. В Белоруссии партизанское движение было наиболее развитым и массовым. Там действительно земля горела под ногами немецких захватчиков. На Украине его размах был значительно меньше, более того, некоторые слои населения даже сотрудничали с оккупационными властями. Под нажимом украинского «батьки» Хрущева эту реальную картину происходившего решили подкорректировать — хвастливый «Микита» не мог допустить, чтобы на его подведомственной территории было хуже, чем у других. Стали всячески пропагандировать заслуги А. Федорова и С. Ковпака, — заслуги, несомненно, большие, но все-таки не сравнимые с теми, которые были достигнуты в Белоруссии. Там партизанская война действительно приняла общенародный характер, и заслуга в этом Пономаренко немалая.
Хрущев же, раздосадованный неудачей с Сергиенко, решил прибрать к своим рукам партизанское движение другим методом. Сего одобрения Федоров, ставший одним из руководителей партизанского движения на Украине, подготовил и растиражировал в ряде районов листовку с претензиями на единоличное лидерство: «Я, батька всей Украины, Алексей Федоров, провозглашаю себя главнокомандующим всеми партизанскими силами и требую, чтобы мне подчинялись и мои приказы беспрекословно выполняли все партизанские соединения…». Попади такая листовка в руки Сталину, не сносить бы ее инициатору и вдохновителю головы. Но Пантелеймон Кондратьевич не стал подставлять руководителя украинских коммунистов, исходя из недопустимости личных разборок в суровое военное время.
Никита Сергеевич, инстинктом почувствовавший в молодом белорусском руководителя опасного конкурента, напротив, пытался всячески скомпрометировать его.
Позиции преемника укрепляются
Вскоре после освобождения Западной Украины и Западной Белоруссии встал вопрос об административной границе между этими областями страны. Хотя, казалось бы, этнографическая граница была довольно ясной и при формировании новых областей ее надо было учитывать прежде всего. Тем не менее Хрущев, возглавлявший партийную организацию Украины, подготовил предложения, которые полностью игнорировали эту границу. К Украине отходили исконно белорусские территории, включая города Брест, Пинск, Лунинец и Кобрин и даже большая часть Беловежской пущи. Пономаренко, заручившись поддержкой Бюро КПБ, подготовил другой проект, тщательно проработанный специалистами разных отраслей. Он предусматривал учет этнографического фактора.
Узнав об этом, Хрущев буквально рассвирепел и, когда встретил Пантелеймона Кондратьевича в приемной Сталина, набросился на него с резкими обвинениями в «белорусском подкопе» и даже угрозами. Как член Политбюро, входивший в узкий круг сталинских соратников, он занимал в партийной иерархии более высокое положение и посматривал на тех, кто не имел таких властных регалий, сверху вниз. Но Пономаренко быстро поставил его на место: «Товарищ Хрущев, я не позволю вам разговаривать со мной в таком грубом тоне. Мы не на коммунальной кухне, и не стоит здесь устраивать визгливую перебранку. Мы же не о личных вопросах печемся. Вы защищаете интересы Украины, а я Белоруссии. Конечно, никакой трагедии не будет, если верх возьмет ваша точка зрения. Живем мы в одной советской стране и при любом варианте останемся в ней. Но давайте решать вопросы не криком, а фактами и аргументами. У кого их больше, тот и возьмет верх».
Аргументов оказалось куда больше у Пономаренко. Сталин, уже изучивший позиции сторон и задав спорщикам ряд вопросов, подвел окончательный итог: «Граница, которую предлагает товарищ Хрущев, совершенно неприемлема. Она ничем не может быть обоснована. Ее не поймет общественное мнение. Невозможно сколько-нибудь серьезно говорить о том, что Брест и Беловежская пуща являются украинскими районами. Если принять такую границу, западные области Белоруссии по существу исчезают. Украинские товарищи, видимо, разрабатывая свои предложения, хотели бы получить лес. Его в республике действительно мало. Вот это как раз можно было учесть. Мы утверждаем границу, совпадающую в основном с предложениями товарища Пономаренко. Но учитывающую желание украинцев получить лес».
После этого разговора Сталин пригласил «гетманов», как он назвал Хрущева и Пономаренко, пообедать. Обычно оживленный и говорливый Хрущев, насупившись, молчал. Чувствовалось, что он был расстроен своей неудачей.
Стой поры он затаил по отношению к белорусскому руководителю сильную неприязнь. Она усилилась, когда Никита Сергеевич, воспользовавшись одной из статей, опубликованных в печати, пытался скомпрометировать молодого белорусского секретаря перед Сталиным. Речь шла о сооружении озера под Минском, которое предполагалось использовать как место отдыха для горожан, и которое сооружалось методом «народной стройки». В статье белорусским руководителям приписывались попытки насильственного привлечения людей в их свободное время к этому строительству, что было явной напраслиной. Никита Сергеевич вспомнил какого-то киевского профессора, которого якобы также обязали принять участие в стройке. Но когда Пономаренко попросил назвать его фамилию и институт, где он преподавал, обратил все в шутку, оказавшись в неудобном положении перед Сталиным. А тот, разобравшись во всем, даже похвалил белорусское руководство за поддержку народных инициатив.
Позже, когда Пантелеймон Кондратьевич был переведен в Москву, где его избрали секретарем ЦК, Сталин сказал ему после очередной хрущевской попытки выставить вновь избранного секретаря в невыгодном свете: «Не обижайтесь на Хрущева, товарищ Пономаренко. Активный, энергичный, инициативный работник. Но чувствует свой низкий потолок и завидует тем, у кого он выше. Вам еще не раз придется с этим столкнуться. Привыкайте работать с людьми, даже если они из совсем другой породы. Что делать, таких, как вы, у нас не очень-то много».
Пономаренко называли «антиподом Хрущева», и в таком сравнении было немало резона. В отличие от невежественного, малограмотного «Микиты» он принадлежал к интеллектуальному крылу руководства партии. «Крыло» было довольно узким. В него входил А. Жданов, второй человек в государстве в первые послевоенные годы, а также М. Суслов, Д. Шепилов и, в определенной мере, П. Поспелов. Последнего, правда, Сталин недолюбливал, считал человеком ограниченным и не очень разбирающимся в марксистской теории. В чем, кстати, не ошибся — Поспелов впоследствии сыграл активную роль в подготовке антисталинского выступления Хрущева на XX съезде партии, выступления, полностью разрывавшего с марксистско-ленинским подходом.
Пономаренко был высокообразованным и эрудированным человеком, много знал, много читал, собрал у себя одну из лучших библиотек в стране. На книги тратил все свои «конвертные» деньги, их помимо зарплаты получали члены высшего руководства, чтобы, не отвлекаясь от главной работы, чувствовать себя свободней в устройстве бытовой мелочевки и личных дел.
Как уже говорилось, в годы Великой Отечественной войны хрущевская неприязнь к белорусскому руководителю переросла в настоящую ненависть. Этому способствовало два эпизода, которые злопамятный Хрущев никак не мог забыть.
Однажды он направился к Пономаренко решить какой-то вопрос в Центральный штаб партизанского движения. Хрущев не предупредил о своем появлении. А в тот момент, когда он приехал в штаб, началось совещание командиров партизанских отрядов, прилетевших из оккупированных областей на Большую землю получить конкретные инструкции. Пономаренко через помощника попросил Никиту Сергеевича подождать. Он не мог прервать совещание, чтобы переговорить с Хрущевым — время было расписано буквально по минутам, у партизанских командиров была еще масса дел, которые надо было успеть закончить до обратного вылета самолетов за линию фронта. Короче, Пономаренко смог принять Хрущева только через два часа. Но тот, взбешенный длительным ожиданием, уже уехал. Его, члена Политбюро и соратника Сталина, не принял какой-то выскочка, кто в ЦК-то без году неделя. Сам вождь не заставлял его столько ждать….
Другой случай был гораздо серьезней. В годы войны Хрущев как член Военных советов разных фронтов плохо показал себя на Украине. Он нес прямую ответственность за катастрофические неудачи Красной Армии под Киевом и Харьковом, где немцы окружили и пленили несколько сотен тысяч советских солдат. Никита Сергеевич плохо разбирался в военном деле, да и в боевых условиях плохо контролировал себя, проявлял трусость. Один раз под Сталинградом, когда немецкий самолет начал охоту за «виллисом», в котором ехал Хрущев, на Никиту Сергеевича напал приступ «медвежьей болезни» прямо в машине.
В 1943 году на Политбюро Сталин поставил вопрос об освобождении Хрущева с поста Первого секретаря Компартии Украины и выводе из состава Политбюро. Вместо него предлагался хорошо показавший себя на посту начальника Центрального штаба партизанского движения Пономаренко. Маленков, Берия и Булганин, однако, вступились за своего старого приятеля, и вождь вынужден был уступить. Такого, естественно, Никита Сергеевич забыть не мог.
Не очень-то гладко складывались отношения у Пантелеймона Кондратьевича и с другими членами Политбюро. В августе 1944 года после освобождения Минска в Секретариате ЦК был подготовлен проект образовании Полоцкой области и передачи ее в состав РСФСР. Его инициатором был Маленков, согласовавший этот вопрос с другими членами партийного руководства и с самим Сталиным. Зная об этом, Пантелеймон Кондратьевич, тем не менее, выступил против, мотивируя это тем, что Полоцк всегда был исконно белорусским городом. Такое решение, подчеркнул на заседании Политбюро Пономаренко, с обидой было бы воспринято белорусским народом. От республики, больше всех пострадавшей в войне, и так отрезали ряд районов, отошедших к Литве и Польше, а тут еще и потеря города, с которым связаны многие страницы ее истории, города, где родился известный белорусский просветитель Скорина. Он, кстати, был первым доктором медицины не только в Белоруссии, но и России. Выслушав все эти аргументы, Сталин долго молчал, раздумывая, а потом сказал, что «Полоцкую область надо образовать, но в составе Белоруссии. Народ хороший, и обижать его действительно не следует». Маленков в отличие от Хрущева не был злопамятным. Но ему тоже не нравилось менять, казалось бы, уже принятые решения, тем более, когда он был их инициатором.
Эпизод с Полоцком еще больше укрепил симпатии вождя к Пономаренко. Ему импонировало, что руководитель белорусской партийной организации считается с общественным мнением, чего зачастую не хватает партийным начальникам на местах. Да и в Центре подчас не обращают внимания на национальные чувства людей, не понимают, что могут вызвать этим серьезное недовольство и протесты. И не надо обольщаться кажущимся молчанием и спокойствием, когда-то это недовольство может прорваться и вылиться в конкретные действия. Поднимут голову националисты и сепаратисты, зашумит о нарушениях «прав» и «свобод» капиталистическая пресса за рубежом. Надо ли доводить до этого? Сталин был строг к разного рода перегибам, особенно если они затрагивали интересы целых групп населения.
Вскоре Пономаренко удивил еще больше, направив Сталину записку с предложением присоединить Калининградскую область к Белоруссии, предоставив ей для этого коридор через соседнюю Литву.
«Пантелеймон Кондратьевич отобрал десять человек, ученых и специалистов самых разных специальностей, — вспоминал помощник Пономаренко В.М. Николаев. — У нас была строгая военная дисциплина. Пономаренко как руководитель еще не упраздненного Центрального штаба партизанского движения, по званию генерал-лейтенант, имел большие возможности как военачальник. Все были предупреждены о секретном характере своей поездки в Калининградскую область. И все были одеты в военную форму — так работать в области было легче. Каждый получил конкретное задание. Мне, как помощнику Пономаренко, предстояло наладить контроль за их работой и свести воедино подготовленные материалы. Возможные последствия присоединения Калининградской области к Белоруссии были изучены самым тщательным и всесторонним образом. Ведь в составе нашей группы были ученые, а также специалисты разных специальностей. Калининград, бывший Кенигсберг, был сильно разрушен… В области был особый режим охраны, но нам помогали выданные в Минске по указанию Пономаренко специальные пропуска. Мы работали в области около месяца. Документ получился довольно объемный. На его основе и была подготовлена записка с приложениями к ней, которые Пономаренко отправил Сталину, а тот решил обсудить ее на Политбюро».
Обсуждение получилось бурным. По ряду признаков, соратники вождя догадывались о его отрицательной реакции на предложения Пономаренко, так что в критике себя не сдерживали.
Маленков назвал обсуждаемую записку «заоблачной чепухой», заняться которой можно лишь, полностью оторвавшись от действительности. Перекройка границ могла вызвать серьезные осложнения, против нее выступали как партийные и хозяйственные руководители Литвы, так и руководство самой Калининградской области. Да и с какой стати надо идти на такой шаг? Получается, что, отстояв в закончившейся войне территориальную целостность советского государства, мы фактически подвергаем сомнению ее прочность, допуская возможность выхода Литвы и других прибалтийских советских республик из союзного государства. Пономаренко именно этим мотивирует свое предложение, предлагая как бы застраховаться на подобный случай. Но так можно договориться и до страховки на случай падения на Землю Луны.
Молотов обратил внимание на негативные международные последствия присоединения к Белоруссии Калининградской области. Европейские границы уже утверждены Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями. Могут быть протесты со стороны западных держав и той же Польши. Ведь Белоруссия, вместе с Украиной, является членом Организации Объединенных Наций. Формально она независимое государство. Речь же идет о существенном изменении ее границ. Восточная Пруссия же передавалась Советскому Союзу. При этом каких-либо дальнейших территориальных изменений не предполагалось. Если сейчас поставить этот вопрос, то его начнут усиленно раздувать в антисоветских целях. Охотников на это за рубежом сейчас предостаточно. Один Черчилль чего стоит.
Берия охарактеризовал проект как «преждевременный» и «нереалистичный» Сослался он и на то, что командующий военным округом, куда входила область, также выступил против затеи Пономаренко.
Хрущев резко критиковал «оторванность от жизни» обсуждаемых предложений. Пономаренко печется прежде всего о своей Белоруссии. Но Украина тоже хотела бы получить выход к Балтийскому морю, но, как говорится, хотела бы кума, да денег нема.
Пономаренко подчеркнул, что излагает единую позицию партийного и хозяйственного руководства республики. Повторил основные положения, изложенные в записке Сталину. Белоруссия действительно стремится получить выход к Балтийскому морю, поскольку это даст ее экономическому развитию дополнительные стимулы. И белорусы, больше всех пострадавшие в войне, имеют право на это. Не меньше, чем Польша или, тем более, Литва, получившая существенные территориальные приращения, хотя ее вклад в победу несравним с белорусским. Белоруссия в отличие от своих прибалтийских соседей и Польши в результате войны ничего не выиграла, что вряд ли справедливо. Но главное не в этом. Калининградская область, которая заселяется в основном жителями России, Украины и Белоруссии, оказывается в окружении прибалтийских республик. Получается разрыв единого славянского пространство, что впоследствии может обернуться негативными политическими последствиями. У Запада, той же Германии, будет постоянный соблазн «отсечь», а затем и вернуть бывшую Восточную Пруссию в лоно капиталистического мира, учитывая ее «висячее» положение. Этот соблазн отпадет, когда Белоруссия, которую навечно связывает с Россией ее славянская общность и многовековая история, получит Калининградскую область, а с ней и выход к Балтийскому морю. Появится и дополнительное средство воздействия на Литву и ее прибалтийских соседей, если они вновь потянутся к Западу. Предлагаемый вариант выгоден всему Советскому Союзу, поскольку становится его дополнительной территориальной скрепой. России же, как его цементирующему ядру, в особенности.
Сталин сказал, что Пономаренко правильно поставил вопрос. Все возражения, которые приводились, неубедительны. Товарищи прочитали только записку, а не приложения к ней, где на конкретных фактах и примерах показана полная несостоятельность критических возражений. Чувствуется, что документы, приложенные к записке, готовили компетентные специалисты. Они глубоко и основательно изучили дело. Что касается реакции литовских руководителей, то она понятна. Они смотрят со своей узкой колокольни, а такой подход не является удовлетворительным. Мы никогда не стремились присоединить к Советскому Союзу прибалтийские страны и вынуждены были пойти на это перед войной чисто по стратегическим соображениям. И сейчас они остаются и еще долго будут оставаться своеобразным «инородным телом» в составе нашего единого союзного государства. А капиталисты во главе с Америкой точно так же еще долго будут считать Прибалтику незаконно отторгнутой нами части их мира. В приложениях к записке это показано очень убедительно. Нет ничего плохого в том, что мы своего верного друга Белоруссию усилим за счет не очень-то надежной Литвы. Это еще и подстраховка в политическом и военном отношении, создание дополнительного рычага давления на тех, кто хотел бы вернуть Прибалтику в лоно капиталистического мира. Тут Пономаренко прав. Надо поблагодарить его за прекрасно подготовленные документы. Ну а ретивым критикам поучиться у него, как следует готовить предложения для рассмотрения на Политбюро. Но принять предложения Пономаренко пока нельзя… Очень сложное у нас сейчас международное положение. Не стоит отягощать его еще одним конфликтным вопросом. Подождем более благоприятной обстановки. Но пусть товарищ Пономаренко не обижается. Обязательно попросим его вернуться к этому вопросу в другой раз, немного позже.
Но другого раза уже не было. Сталин заболел и на некоторое время отошел от активной деятельности. А когда вернулся к работе, навалились проблемы не менее важные и актуальные, решение которых не требовало отлагательств. Да и сам Пономаренко работал уже в Москве, на посту секретаря ЦК партии и ему возвращаться к поставленному вопросу в этом качестве было не очень-то уместно.
За несколько месяцев до смерти Сталина произошел еще один эпизод, отнюдь не способствовавший возникновению симпатий давних соратников вождя к его выдвиженцу, получившему влиятельную должность в высшей партийной иерархии.
На одном из заседаний Бюро Президиума ЦК Сталин дал оценку запискам различных руководителей по вопросам развития зернового хозяйства. Сталин сказал: «Вот вы, товарищ Хрущев, считаетесь у нас самым главным специалистом по сельскому хозяйству, а в то же время не поставили ни одного дельного вопроса. А вот Пономаренко, который не считает себя таким крупным специалистом, как вы в этом деле, изложил свои соображения по зерновому балансу страны, которые очень важны и в которых нам следует разобраться. Поэтому оставляя Пономаренко секретарем ЦК, я предлагаю сделать его моим заместителем по Совмину, советником по сельскому хозяйству, членом коллегии…». После этих слов всем стало ясно, на ком Сталин остановил свой окончательный выбор…
Умение находить и использовать для достижения конкретных целей компетентных специалистов. Прислушиваться к разным мнениям, учитывать их при выработке ответственных решений, но решение всегда принимать самому. Смелость в их принятии, готовность пойти против преобладающего течения, против большинства, когда это необходимо. Ну и самое главное — долгосрочный, «стратегический», подлинно государственный подход, способность решать текущие вопросы под углом стратегических задач. Все эти качества, проявленные Пономаренко при «обкатке» на различных партийных и хозяйственных постах, и предопределили его выдвижение на роль первого лица в будущем коллективном руководстве страны.
Этот выбор был вполне понятен. Сталина крайне беспокоило нежелание его соратников смотреть вперед, задумываться о будущем, их чрезмерная поглощенность повседневными текущими делами. Его давние соратники перестали размышлять о путях дальнейшего развитии страны, ставить и «пробивать» острые вопросы, относящиеся к этому развитию, и, устав, видимо, от многолетнего чудовищного напряжения сил, проявляли тягу к почиванию на лаврах, расслаблению, к мерному и спокойному покачиванию на волнах рутины.
Сталин видел в этом серьезную политическую опасность, приравнивая такое поведение к сопротивлению «всякого рода враждебных оппортунистических элементов, стремящихся затормозить и сорвать дело строительства социализма», о чем он открыто говорил на послесъездовском Пленуме ЦК в октябре 1952 г. Строительство социалистического общества в силу его новизны и неизведанности чем-то сродни плаванию против течения: чуть остановишься, потеряешь верные ориентиры, и тебя понесет назад, к буржуазной реставрации, к привычным нормам жизни и поведения, отработанным тысячелетиями существования эксплуататорского общества.
Сталин, впрочем, чувствовал, что начинать надо «сверху», с теоретического осмысления новой ситуации в стране, а не снизу, то есть с решения текущих практических и вопросов. Он требовал от своих соратников, всех членов политического руководства страны заняться теорией, которая одна только способна вырабатывать верные ориентиры и подходы на долгом, трудном и сложном пути к коммунизму.
Да и сам вождь в последние годы своей жизни, хотя и с опозданием, но все-таки активно занялся теоретическими вопросами, написал несколько работ и статей по наиболее сложным проблемам. Пытался подключить к обсуждению своей брошюры «Экономические проблемы социализма» соратников по Политбюро. Но они явно уходили от этого. А если и выражали свое мнение, то явно бездумно, лишь бы угодить вождю, расхваливая выдвинутые им теоретические положения. Пожалуй, только Молотов пытался сказать что-то свое. Но делал это всего два-три раза, да и то мельком, избегая серьезных дискуссий.
Самым смелым оказался Хрущев, быстрее всех угадывавший пожелания вождя и оперативно откликавшийся на них. Но его попытка обернулась полным конфузом. Здравую идею о неизбежной интеграции промышленного и сельскохозяйственного производства он довел до абсурда, предложив создание так называемых «агрогородов». Сам Никита Сергеевич писать статей не умел, он и нескольких строк связно и без ошибок не мог написать. Поручил все своим помощникам. Подготовленная ими статья, опубликованная в «Правде», вызвала резкое отторжение у Сталина. Он не жалел крепких слов, характеризуя хрущевское «новаторство» — «авантюризм», «безголовость», «ребячья поспешность» — это еще самые мягкие из них. Перепугавшийся до смерти Хрущев поспешил с опровержением и покаянием, направив в «Правду» статью, где признавал ошибочность выдвинутых им положений и подчеркивал, что его теоретические откровения были опубликованы лишь в порядке дискуссии и ни в коей мере не отражают позицию руководства партии и страны.
Сталин, правда, долго помнил об этом. Один раз даже, когда зашла речь о злополучной статье, выбил свою трубку о пепельницу, а затем, подойдя к Никите Сергеевичу, несколько раз прикоснулся трубкой к его голове: «Слышите, звук один и тот же…». Хрущев этого оскорбления так и не простил. Что не помешало ему, впрочем, придя к власти, предпринять попытку претворения своей нелепой идеи в жизнь. Предпринятые им в 50-х годах укрупнение деревень, ограничения приусадебных участков колхозников, насильственное внедрение в деревенский уклад городских форм быта нанесло сельскому хозяйству такой ущерб, от которого оно не смогло оправиться в течение многих десятилетий. Да и на других отраслях экономики хрущевская «новация» отразилась самым пагубным образом, особенно на отраслях легкой и пищевой промышленности, а через них и на всей экономике страны.
Сталинское руководство добилось многого, осуществив невиданные в истории скачок от хозяйственной отсталости и разрухи к современной экономике и передовым научно-техническим достижениям. Из страшной, разрушительной для народного хозяйства войны с гитлеровской Германией Советский Союз вышел второй по экономической и научно-технической мощи державой мира, добившейся впечатляющих успехов в разных сферах, включая и темпы повышения материального уровня жизни населения. Что там говорить — продовольственные карточки в СССР были отменены на несколько лет раньше, чем в высокоразвитой и куда меньше пострадавшей от войны Великобритании.
Но Сталин понимал, что изменившаяся к началу 50-х годов обстановка требовала иных подходов и новых людей, способных провести их в реальную жизнь. Время «чрезвычайщины» и «великих вождей» уходило в прошлое. Само единоличное правление, оправданное в обстановке «осажденной крепости» и в период военного времени, в изменившихся условиях становилось анахронизмом. От лиц, занимавших ключевые посты, требовались, и во все большей степени, самостоятельность, инициативность, деловитость, которые в сочетании с высоким профессионализмом, культурой и образованностью могли обеспечить переход к подлинно коллективному руководству, широкой демократизации в партийной и общественной жизни, без чего уже нельзя было двигаться вперед. Использование объективных преимуществ социалистического строя требовало совсем иных подходов и методов и, главное, подключения к выработке и реализации стратегических решений коллективного разума и коллективной воли, как своих соратников, так и всей партии. Иными словами, речь шла о переходе к широкой демократизации партийной и общественной жизни, к коллективному руководству.
Именно этот мотив — мотив защиты коммунистами демократических прав и свобод, знамя которых буржуазия окончательно выбросила на историческую свалку — Сталин развивал в своей лебединой песне — выступлении на последнем в своей жизни XIX партийном съезде:
«Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять».
Но идеологические моменты все-таки не были главными. По сути это был съезд кадровых перемен. Уже само его начало было необычным. Традиционно в Президиум включали 27–29 человек: члены Политбюро, руководящие работники краев, республик, областей. На сей раз по предложению вождя решили ограничиться 16 членами. Сталин явно отодвигал на задний план членов тогдашнего высшего руководства. Подтверждением тому стало сильное обновление и расширение состав Центрального Комитета. Но это была, как говорится, легкая разминка. Главное произошло на состоявшемся сразу после съезда Пленуме Центрального Комитета, где количество членов Президиума ЦК было увеличено сразу в два с половиной раза — до 25 человек. Число кандидатов в члены Президиума возросло до 11 человек.
В составе высшей партийной инстанции появляются как представители молодого поколения партийных руководителей, в основном с мест, так и молодые ученые-обществоведы. Среди них молодые ученые-гуманитарии: Д.И. Чесноков, П.Ф. Юдин, А.М. Румянцев; партийные деятели — А.Б. Аристов, Л.И. Брежнев, Л.Г. Мельников, И.Г. Кабанов, Д.С. Коротченко, Н.Г. Игнатов, Н.М. Пегов, А.М. Пузанов, имена которых были малоизвестны в стране. Необычайно многочисленным выглядел и постоянный рабочий орган ЦК — Секретариат, куда были введены руководители крупных областных партийных организаций: Аристов от челябинской, Брежнев от молдавской и Игнатов от краснодарской. Впервые за долгое время высшие руководящие органы партии получили такой мощный приток «свежей крови».
Молодым ученым-обществоведам отдавалось предпочтение и в составе комиссии по переработке Программы КПСС. В нее наряду с 5 старыми членами Политбюро — Сталиным, Берией, Маленковым, Кагановичем и Молотовым вошли и 6 новых, включая сравнительно молодых гуманитариев — Чеснокова, Румянцева, Юдина. При этом Чесноков стал членом Президиума ЦК КПСС, а Юдин — кандидатом в члены Президиума.
О необходимости передачи эстафеты власти из рук «старой партийной гвардии» молодому поколению прямо, без обиняков говорил на Пленуме Сталин. Вот стенограмма его выступления, сделанная одним из участников Пленума видным партийным деятелем ПЛ. Ефремовым.
«Сталин. Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства. Некоторые выражают несогласие с нашими решениями (очевидно, что «старая гвардия». — В. Д.)
Говорят: для чего мы расширили состав ЦК? Но разве не ясно, что в ЦК потребовалось влить новые силы? Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки вручим эстафету нашего великого дела, кто ее понесет вперед? Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять, нет, все пятнадцать лет, чтобы вырастить государственного деятеля. Но одного желания для этого мало. Воспитать идейно стойких государственных деятелей можно только на практических делах, на повседневной работе по осуществлению генеральной линии партии, по преодолению сопротивления всякого рода враждебных оппортунистических элементов, стремящихся затормозить и сорвать дело строительства социализма. И политическим деятелям ленинского опыта, воспитанным нашей партией, предстоит сломить эти враждебные попытки и добиться полного успеха в осуществлении наших великих целей. Не ясно ли, что нам надо поднимать роль партии, ее партийных комитетов? Можно ли забывать об улучшении работы партии в массах, чему учил Ленин? Все это требует притока молодых, свежих сил в ЦК — руководящий штаб нашей партии, Так мы и поступили, следуя указаниям Ленина. Вот почему мы расширили состав ЦК. Да и сама партия немного выросла.
Спрашивают, почему мы освободили от важных постов министров — видных партийных и государственных деятелей? Что можно сказать на этот счет? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра — это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полные сил и энергии. Мы их должны поддержать в ответственной работе. Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они и так остаются видными политическими и государственными деятелями…
Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна. Молотов — преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия — наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей — это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению влияния идеологии буржуазной. Эта первая политическая ошибка товарища Молотова.
А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских притязаний на наш Советский Крым. Это вторая политическая ошибка товарища Молотова.
Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклоняем его надуманные предложения. Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.
Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут неясно? Мужик — наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией Микояна.
(Микоян поднимается на трибуну, приводит экономические расчеты, оправдывается.)
Сталин (прерывая Микояна). Вот Микоян — новоявленный Фрумкин. Видите, путается сам и хочет запутать нас в этом ясном, принципиальном вопросе.
(Молотов на трибуне признает свои ошибки, оправдывается и заверяет, что он был и остается верным учеником Сталина.)
Сталин (прерывая Молотова). Чепуха! Нету меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина. Предлагаю решить организационные вопросы, избрать руководящие органы партии. Вместо Политбюро образуется Президиум в значительно расширенном составе, а также Секретариат ЦК — всего 36 человек. В списке находятся все члены Политбюро старого состава, кроме A.A. Андреева. Относительно уважаемого Андреева все ясно, совсем оглох, ничего не слышит, работать не может, пусть лечится.
С места. Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС!
Сталин. Нет! Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.
Маленков. Товарищи, мы должны все единогласно и единодушно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь Генеральным секретарем ЦК КПСС (бурные аплодисменты).
Сталин (на трибуне). На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря.
Тимошенко (член ЦК, маршал, бывший министр обороны). Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем — Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может. (Все стоя горячо аплодируют, поддерживая Тимошенко.)
(Сталин долго стоял, смотрел в зал, потом махнул рукой и сел)».
Говорить об отсутствии единства в партии вождь имел все основания. Сталинское Политбюро не было монолитным. Дежурная фраза о входящих в него «убежденных и стойких большевиках-ленинцах» носила чисто пропагандистский характер. По сути, она была применима лишь к самому вождю. В высшем партийном ареопаге четко просматривалось правое и левое крыло. К числу правых, склоняющихся к социал-демократическим убеждениям, относились Маленков, Берия, Молотов, Микоян, Булганин. Леворадикальными коммунистами были Хрущев, Андреев, Каганович. Первые двое в свое время даже примыкали к троцкистам, но затем перешли в лагерь сталинского большинства. Правые тянули в социал-демократический уклон, недооценивая фактор руководства и уступая стихийным процессам. Левые наоборот переоценивали субъективный фактор, имея склонность к игнорированию объективных реальностей и палочно-административному стилю руководства, в конечном счете, ослабляющему роль партии и подрывающему основы социализма.
Разделение проходило не только по мировоззренческим линиям и стилю руководства За многие годы работы в Политбюро сложились определенные группы, связанные постоянными служебными или приятельскими контактами. Так, Маленков чаще всего встречался с Берией и Хрущевым, Молотов с Кагановичем и Микояном. Эти групповые пристрастия также давали о себе знать, подчас даже сильнее идейных соображений.
Сталин, стремясь к слаженной и дружной работе высшего руководства, вынужден был учитывать все эти различия и нюансы. Еще Ленин говорил том, что настоящий руководитель-коммунист должен уметь работать с людьми разных, подчас даже враждебных ему убеждений, с теми же буржуазными специалистами, хорошо знающими свое дело. Да и сам вождь пролетарской революции позволял занимать высокие партийные посты Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, Бухарину, которых не считал настоящими большевиками и марксистами. И даже шел на уступки, лавировал, чтобы получить необходимое большинство в Политбюро.
Сталин хорошо усвоил это правило. Он также делал ставку на выработку коллективных решений, на учет различных мнений и подходов при их принятии, хотя, когда это было необходимо, не колебался брать руль в свои руки. Даже оголтелые обличители «культа личности» вынуждены были признавать это, опровергая по сути свои же слова о сталинском «деспотизме» и «нетерпимости к чужому мнению». Вот, например, выдержка из воспоминаний Хрущева:
«И вот что интересно (что тоже было характерно для Сталина): этот человек при гневной вспышке мог причинить большое зло. Но когда доказываешь свою правоту и когда при этом дашь ему здоровые факты, он, в конце концов, поймет, что отстаивает полезное дело и, в конце концов, поддержит. Бывали такие случаи, когда настойчиво возражаешь ему, и если он убедится в твоей правоте, то отступит от своей точки зрения, примет точку зрения собеседника. Это, конечно, положительное качество».
Еще более показательны воспоминания другого давнего члена сталинского Политбюро А. Микояна:
«Каждый из нас имел полную возможность высказать и защитить свое мнение и предложение. Мы откровенно обсуждали самые сложные и спорные вопросы (в отношении себя я могу говорить об этом с полной ответственностью), встречая со стороны Сталина в большинстве случаев понимание, разумное и терпимое отношение даже тогда, когда наши высказывания были ему явно не по душе. Он был внимателен и к предложениям генералитета. Сталин прислушивался к тому, что ему говорили и советовали, с интересом слушал споры, умело извлекая из них ту самую истину, которая потом помогала ему формулировать окончательные, наиболее целесообразные решения, рождаемые, таким образом, в результате коллективного обсуждения. Более того, нередко бывало, когда убежденный нашими доводами Сталин менял свою первоначальную точку зрения по тому или иному вопросу».
Вот и верь после этого хрущевским или микояновским стенаниям в тех же их воспоминаниях, что вождь не прислушивался к чужому мнению, что он игнорировал дельные советы и предложения своих соратников… Поистине, правая рука не знает, что делает левая.
Пономаренко был вдумчивым и, как говорится, основательным руководителем. Его идеи и предложения, в том числе долгосрочного, стратегического характера опирались на реальную жизнь, ее тенденции и закономерности. Пантелеймон Кондратьевич был единственным членом политического руководства страны, кто отважился в своем выступлении на XIX съезде КПСС в октябре 1952 года высказать свою позицию по вопросам, затронутым в «Экономических проблемах социализма в СССР».
Встреченный «внештатными» аплодисментами, что уже само по себе говорило о его высоком авторитете в партии — согласно привычной процедуре, они были положены лишь официальным докладчикам, в число которых Пономаренко не входил — он обратил внимание на два положения сталинской работы. Во-первых, отметил он, СССР — единственное в мире государство, которое оказывает «трудящимся массам крестьянства систематическую и длительную производственную помощь. И это не временная, не случайная, а сущностная особенность социализма, одной из закономерностей которого является курс на сближение города и деревни, на преодоление различий между ними. Он поддержал также сталинскую мысль о «переходе к расширенной практике «отоваривания» продукции колхозов, то есть расширения продуктообмена». При продуктообмене, подчеркнул он, «многие товары отпускаются по льготным ценам, ввиду чего колхозы и колхозники только в 1952 году получают чистый выигрыш в несколько миллиардов рублей».
Как и Сталин, Пантелеймон Кондратьевич пытался заглянуть вперед. И уже с позиций грядущего перехода к бестоварному производству вносить коррективы в текущую политику. Для него также было очевидно, что истинность теоретических положений проверяется повседневным ростом благосостояния трудящихся и укреплением могущества социализма.
Кстати, при подготовке к съезду ни Маленков, ни Хрущев, выступившие с основными докладами, не собирались касаться обсуждения положений, выдвинутых в «Экономических проблемах социализма в СССР», хотя, казалось бы, они имели прямое отношение к экономическим и социальным проблемам страны, перед которой стояли непростые задачи перехода к качественно новому этапу социалистического строительства. И только под давлением вождя в основной доклад были включены ссылки на эту сталинскую работу да и то в чисто апологетическом ключе. Было очевидно, что старая партийная гвардия попросту неспособна понять необходимость изменений в стратегии развития страны, не говоря уже о попытках их теоретического осмысливания.
Выдвижение на первые роли представителей нового поколения во главе с Пономаренко — а в состав расширенного Президиума ЦК на съезде впервые были включены видные ученые-обществоведы — как раз и призвано было восполнить этот пробел, подтолкнуть партийных и государственных руководителей, приходящих на смену давним сталинским соратникам, к действиям на перспективу, к проведению политики, учитывающей долгосрочные цели и задачи социалистического строительства.
Но переход власти от старшего поколения к новому, более образованному, современному и, главное, умеющему смотреть вперед, должен был, по замыслу вождя, быть постепенным и плавным. Нельзя было допустить, чтобы к рулю пришли люди, плюющие на революционные традиции, опыт борьбы и побед старшего поколения, напротив, они должны опираться на него, сохраняя преемственность партийного курса. Нужен был сплав опыта и новаторских подходов, традиций и смелого движения вперед. В этом и состояла вся сложность ситуации. Затрудняло достижение оптимального варианта и отсутствие единства в руководстве партией и страной, о чем Сталин открыто говорил на Пленуме ЦК в октябре 1952 года.
Сам Пантелеймон Кондратьевич вспоминал, как его в составе группы других партийных руководителей, среди которых были М.А. Суслов и Аристов, пригласили к себе на кунцевскую дачу на встречу Нового года Сталин. Разговор шел на текущие политические темы, но праздник есть праздник, и Сталин решил произнести тост, который мало кто ожидал: «я хочу пожелать вам, представителям более молодого поколения, настоящей мужской дружбы. Той самой дружбы, в основе которой лежит наше общее дело. В нашем Политбюро такой дружбы нет. Каждый думает о себе, а другого готов оговорить, а то и утопить, если представится такая возможность».
«Нас это ошеломило, — вспоминал Пономаренко. — Кто-то не выдержал и спросил Сталина, кого он имеет в виду. В ответ прозвучали фамилии Маленкова, Булганина, Берии и Кагановича».
Хрущева, правда, вождь не назвал. Никита Сергеевич не знал тогда, чья возьмет, и потому старался ладить со всеми, не примыкая явно ни к одной из группировок, — и подспудно, как бы невзначай подогревая взаимную недоверчивость и враждебность. Хорошо разбиравшегося в людях, проницательного вождя на сей раз ввела в заблуждение примитивная крестьянская хитрость своего малограмотного соратника, разыгрывавшего роль безобидного простака. Скрытое коварство простодушного с виду «Микиты» он так до конца и не раскусил.
Необходимость сохранения единства, предотвращения раскола в руководстве страны также была одним из соображений, по которым вождь выдвинул на ключевой государственный пост Пономаренко. Полное единомыслие и единодушие недостижимо в принципе. Да оно и не нужно, более того, вредно, поскольку способствует бюрократическому перерождению и окостенению партии, замазывая сладкой патокой официального лицемерия объективно существующие и вполне естественные различия во мнениях. Период брежневского «единодушия» и «сплоченности» стал наглядным тому подтверждением. Даже при Хрущеве с его авторитаризмом и нетерпимостью к чужому мнению атмосфера в партии не была такой омертвляющей и гнетущей. Но и раскол в руководстве, образование в нем враждующих фракций ни к чему хорошему не вели, более того, могли поставить партию, да и страну на грань гибели. Здесь надо было найти ту «золотую середину», которая обеспечила бы при сохранении различных мнений и подходов проведение единой генеральной линии, отражающей программные установки партии. А это во многом зависело от первого лица, стоящего у руля страны. Сталину удавалось обеспечивать единство руководства, хотя в нем, как уже отмечалось выше, были различные группировки — и «правые», и «левые», либералы и консерваторы, разумеется, в рамках проводимого партией генерального курса и господствующей марксистско-ленинской идеологии.
Пономаренко по своим воззрениям находился как бы в центре этих противоборствующих группировок. Он никогда не входил в ближайшее окружение вождя, не старался угадать его мнение, чтобы вовремя подстроиться под него, не скрывал своих истинных воззрений, как это делали некоторые члены Политбюро. А это было весьма ценным качеством для преемника, подготавливаемого для самого высокого в стране поста. На всех должностях, которые он занимал — партийных, военных, хозяйственных — Пономаренко был первым лицом, главным в порученном ему деле. И к каждому делу подходил, выслушав все возможные мнения, включая и те, которые заведомо отличались от его собственного.
Сталин знал это по информации, поступавшей к нему из разных источников. Он был убежден, что его выдвиженец не стал бы из личных или амбициозных соображений становиться на чью-либо сторону, а пытался бы предотвратить раскол и сохранить необходимое единство в руководстве. Пономаренко сумел бы наладить необходимое взаимодействие между молодыми руководителями типа Первухина, Сабурова и Малышева и старой сталинской гвардией. Словом, смог бы организовать дружную и совместную работу в интересах развития и укрепления социализма и не стал бы привычно подчинять все единоличной воле «вождя» в период, когда решить новые задачи было под силу только коллективному разуму и коллективной воле партийных масс. Ну а если бы возникла такая необходимость, как принципиальный, стойкий коммунист, боец по натуре не побоялся бы и пойти против большинства, что уже не раз случалось на заседаниях того же Политбюро. Ни о ком другом из своих давних соратников Сталин сказать такого не мог.
Слишком сложными были стоявшие перед страной задачи, слишком долгим и трудным оказался процесс социалистического строительства, чтобы делать ставку на «выдающегося» или даже «гениального» партийного вождя, с беспрекословным выполнением всех его «мудрых» указаний. Решающую роль здесь должен играть коллективный разум партии, а вождь лишь правильно выражать принятые им решения и добиваться их воплощения в жизнь. Коллективное руководство во главе с убежденным коммунистом, обладающим самостоятельной позицией, твердой волей и чувством стратегической перспективы, — такое лекарство стареющий вождь предлагал от надвигающейся болезни мелкобуржуазного перерождения, которая уже в значительной мере затронула его давних соратников. Выбор Пономаренко как первого лица в будущем коллективном руководстве страны в этом плане был вполне оправдан.
Не все, однако, Сталин рассчитал и учел. И, прежде всего, силу сопротивления молодой смене со стороны своих давних соратников. Сами, они, разумеется, старались скрыть свое раздражение и недовольство. Но сталинские выдвиженцы, и прежде всего сам Пономаренко, чувствовали это на своей коже.
«Вначале мая 1948 года меня вызвали в Москву, — вспоминал Пантелеймон Кондратьевич. — В соответствии с решением Политбюро, принятым по инициативе Сталина, меня утвердили секретарем ЦК партии. Поручили курировать вопросы государственного планирования, финансов, торговли и транспорта. Секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков, сменивший заболевшего А. Жданова, принял меня приветливо, рассказал о том, как проходило мое назначение на Политбюро. Как оказалось, инициатором назначения был сам Сталин, поддержка которого, казалось, должна была создать благоприятную атмосферу для сотрудничества и контактов с другими членами руководства. Но получилось наоборот. Когда стал работать, почувствовал какую-то натянутость и скованность по отношению ко мне членов Политбюро, какое-то скрытое недоброжелательство. И если Маленков, который хорошо ладил со всеми, держался, как говорится, в рамках приличий, то другие близкие к Сталину люди вели себя не так сдержанно.
Помню, когда я заходил в кабинет к Молотову, тот быстро переворачивал лежащие на столе бумаги лицевой стороной вниз. Как будто боялся, что я что-нибудь увижу. Не выдержал я и сказал как-то, что если он мне не доверяет, пусть скажет прямо, заходить к нему просто не буду. Он промолчал, перестал перекладывать бумаги, но своей манеры вести со мной разговор сухо и официально не изменил.
Не очень-то стремились к сближению и другие члены руководства. Я понял, что лучше не обращаться к ним за советом или помощью и поддерживал чисто официальные, служебные отношения. Работы было много, начиналась она с утра, а затягивалась до глубокой ночи, захватывая иногда даже утренние часы. Так что на обиды времени не хватало. Как-то раз Лазарь Моисеевич Каганович, тоже близкий к Сталину человек, сказал мне: «Жаль, что ты не в нашей группе», но не стал уточнять в какой и что я должен делать, чтобы стать «своим». Не понимал я всего этого. Просто работал. Внимания на то, кто с кем, и кто против кого, не обращал».
Зато Хрущев, утвержденный секретарем ЦК партии несколько позже и переведенный в Москву чтобы возглавить ее партийную организацию, хорошо понимал закулисную расстановку сил и использовал это для укрепления своих позиций. Он уже не проявлял грубость по отношению к Пономаренко, напротив, внешне был приветлив и доброжелателен. Как-никак, секретарь ЦК, пользуется особой симпатией Сталина. Но камень за пазухой против «белорусского выскочки» все время держал. Дожидаясь момента, когда его можно было пустить в ход.
Хрущев. Измена у гроба вождя
Смерть Сталина дала Хрущеву шанс занять главенствующее положение в стране. На экстренно созванном 4 марта 1953 года заседании Бюро Президиума ЦК КПСС царило подавленное настроение, видно было, что его участники тяжело переживали обрушившееся на страну несчастье, в глазах у многих из них стояли слезы. Они-то знали, что внезапно заболевший и находившийся в коматозном состоянии Сталин был безнадежен, сообщение о его смерти могло поступить в любой момент. Только два члена Президиума — Лаврентий Павлович Берия и Никита Сергеевич Хрущев, похоже, справились со своими переживаниями и были даже более оживлены и возбуждены, чем обычно.
Открывший заседание Берия держался уверенно.
— Товарищи! Мы не можем допустить, чтобы враги Советского государства почувствовали разброд и растерянность в наших рядах. Надо обеспечить бесперебойное и правильное руководство страны. Предлагаю назначить на пост Председателя Совета Министров талантливого ученика Ленина, верного соратника Сталина Георгия Максимилиановича Маленкова. Есть возражения?
Возражений, как и ожидалось, не последовало. Хотя все хорошо знали, что на этот пост Сталин выдвинул Пономаренко, о чем свидетельствовало назначение последнего в декабре 1952 года заместителем председателя правительства, которое возглавлял Сталин. Было ясно, что вождь нашел себе замену и подготовил своему преемнику необходимую политическую стартовую площадку. На проекте Постановления Президиума ЦК о новом назначении Пономаренко стояли подписи 21 его члена, включая самого Сталина, получить четыре оставшихся был вопрос двух-трех дней.
Но об этом решении вождя Берия не сказал ни слова. Молчал и Маленков. Было ясно, что они заранее обговорили и согласованы все вопросы. Попытаться что-либо изменить было бесполезно. Да никто это и не пытался, члены бюро Президиума были искушенными в политической деятельности людьми. Взявший слово Маленков, поблагодарив за доверие, сказал:
— Товарищ Сталин находится в очень тяжелом состоянии. Вряд ли он из него выйдет. А если выйдет, то ему надо будет неменее шести месяцев, чтобы выйти на работу. Поэтому страна не может быть без руководства. Нам надо, учитывая создавшуюся обстановку, провести реорганизацию Совета Министров.
Маленков сделал паузу и внимательно оглядел присутствовавших. Среди них были и выведенные Сталиным из состава Бюро Президиума Вячеслав Молотов и Анастас Микоян. Их появление означало, что конфигурация самого Президиума, сильно расширенного на состоявшемся в октябре 1952 года XIX съезде партии, будет изменена.
— Нам надо укрепить руководство правительством за счет опытных, преданных делу Ленина-Сталина людей. Необходимо также объединить Министерство внутренних дел и Министерство государственной безопасности, — продолжал Маленков. — Во главе объединенного Министерства предлагается поставить опытного руководителя и испытанного соратника нашего мудрого вождя Лаврентия Павловича Берию. Его следует избрать также Первым заместителем Председателя Совета Министров. Вы знаете, что этот вопрос был согласован еще с товарищем Сталиным, так что мы выполняем здесь его волю. Надо внести изменения и в состав Президиума Центрального Комитета партии. Он должен быть более оперативным и компетентным в решении возникающих вопросов…
Берия, получив слово от Маленкова, стал бодро зачитывать список членов правительства. «Единство и сплоченность в руководстве страной, — сказал в заключение он, — являются залогом успешного проведения в внешнего и внутреннего курса. Сталин сплотил вокруг себя когорту испытанных руководителей. Его великое наследие надо беречь как зеницу ока».
На следующий день, 5 марта 1953 года совместное заседание Пленума ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета утвердило новую конфигурацию высших партийных и государственных органов власти. Из 36 членов Президиума ЦК были выведены 22, удалены как раз fe молодые кадры, которых выдвинул Сталин. Хотя по уставу партии это можно было сделать только на ее съезде. Стала понятна брошенная вскользь на заседании Президиума ЦК фраза Маленкова об «укреплении правительства за счет опытных кадров». Фактически от руководства отстранялись Первухин, Сабуров и Малышев, молодые выдвиженцы Сталина, курировавшие основные направления деятельности Совета Министров. Но об этом никто даже и не заикнулся. Ради «единства» и «сплоченности» высшего руководства, прикрывавшее его заурядное обывательское стремление к «спокойной жизни» и боязни любых перемен, так ненавидимое Сталиным, было молчаливо решено не обращать внимания на грубейшее нарушение партийного устава и советских законов. Фактически собравшаяся в зале советская партийная и государственная элита официально санкционировала пересмотр сталинского наследия, начатый тандемом Маленков-Берия. Был сделан первый шаг к пропасти, в которую через несколько десятилетий рухнуло советское социалистическое государство. За ним вскоре последовали и другие, еще более роковые для партии и страны.
Таким образом, 5 марта 1953 года начался переход к лицемерию и двурушничеству как официальному стилю управления страной. Самые близкие, казалось бы, соратники Сталина встали на путь измены заветам и наследию вождя.
Никита Сергеевич Хрущев возвращался с совместного заседания ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума верховного Совета в смешанных чувствах. Сильные переживания, связанные со смертью вождя, о которой должны были объявить с минуты на минуту, уже схлынули. Более того, Хрущев вскоре почувствовал облегчение и даже какой-то внутренний подъем. Сталин всегда давил на него своим интеллектуальным и управленческим превосходством, что заставляло Никиту Сергеевича всегда быть в предельном напряжении, держать, как говорится, ухо востро — вождь не прощал ни малейшей оплошности и не стеснялся распекать его последними словами, что болезненно било по самолюбию и вызывало постоянные опасения лишиться своего поста. Однако теперь сильно беспокоило другое — перспектива закрепления у государственного руля тандема Маленков-Берия, не сулящая Никите Сергеевичу ничего хорошего. Хотя внешне он сохранял с ними обоими не только нормальные служебные, но и приятельские отношения, на самом деле, ни тому, ни другому Хрущев не доверял. Особенно опасался Берию, хорошо понимая, что рано или поздно он подомнет под себя слабовольного Маленкова и станет фактическим правителем страны. Полный контроль над силовыми структурами давал ему неограниченные полномочия, а пользоваться ими ради достижения поставленной цели Лаврентий Павлович смог бы как никто иной. «А второй Сталин нам не нужен]», — чуть было не произнес вслух Хрущев, но вовремя спохватившись, удержался. Даже при одном только шофере, находившимся помимо него в машине, выражать такие мысли было небезопасно…
Хрущеву было чего опасаться: Берия многое о нем знал. В том числе и такое, что могло стоить Никите Сергеевичу даже не карьеры, жизни. Хрущев был самым жестоким и безжалостным среди сталинских соратников, когда речь шла о выявлении и обезвреживании врагов народа, затесавшихся в партийный и государственный аппарат. И в Москве, и на Украине, где он возглавлял партийные организации, их оказалось больше всего, причем Хрущев настаивал на применении ко многим из них высшей меры наказания.
Репрессии, конечно же, были необходимы. Без удаления как явных, так и затаившихся до поры до времени предателей и изменников, занимавших ответственные партийные, государственные и военные посты, молодое советское государство просто не выжило бы. Так же как и без крупномасштабной чистки партийного, советского и чекистского аппаратов от шкурнически настроенных, бездарных, разложившихся кадров, подрывавших доверие простых людей к руководству страны. Можно представить, если бы наряду с генералом Власовым, перешедшим на сторону немцев в самый тяжелый момент Великой Отечественной войны, удар в спину своей Родине нанесли бы военачальники, занимавшие куда более ответственные посты — тот же Тухачевский, Якир, Уборевич, Гамарник и другие, выдвинутые и поддерживавшиеся в свое время Троцким. Под давлением неопровержимых улик они вынуждены были признаться в своих изменнических, пораженческих настроениях и готовности отдать полстраны фашистской Германии, что, конечно же, вызвало волну возмущения в стране и массовые требования быть беспощадным к врагам народа. Но в число этих врагов Хрущев, выслуживаясь перед Сталиными пытаясь загладить свое троцкистское прошлое и малообъяснимые контакты с некоторыми заговорщиками, включал и невинных, честных людей. В одной только Москве он обнаружил среди коммунистов 30 тысяч врагов народа и регулярно направлял соответствующие списки членам Политбюро для утверждения высшей меры. Дошло до того, что на одной из таких бумаг, где Хрущев просил резко увеличить расстрельную квоту, мотивируя это усилием бдительности по отношению к враждебным элементам, Сталин написал резолюцию: «Уймись, дурак!».
На одном из заседаний Политбюро, касаясь уроков Великой Отечественной войны, вождь прямо заявил, что в стране не было столько внутренних врагов, как считалось и докладывалось ранее, и что с затронутым вопросом следует разобраться. Хрущев после этого долго не мог успокоиться, решив, что Сталин получил компрометирующую его информацию. К счастью для Никиты Сергеевича, тема не получила дальнейшего развития.
Берия была известна и неблаговидная роль, которую простой доброжелательный с виду «Микита» сыграл в так называемом «ленинградском деле». Тогда, в 1949 году, Сталин перевел его с Украины в Москву. В телефонном разговоре вождь сказал о неблагополучном положении в московской и ленинградской партийной организациях, где был раскрыт заговор, и поручил ему навести там порядок. Помимо руководства столичной партийной организацией Хрущеву поручалось и курирование деятельности спецслужб, раскручивавших уголовные дела в отношении секретаря ЦК, бывшего руководителя ленинградской партийной организации А. Кузнецова и члена Политбюро, председателя Госплана Н. Вознесенского, Оба они были выдвиженцами Сталина и пользовались его особыми симпатиями, что вызвало неприязнь к ним завистливого Хрущева. Более того, их, как представителей более молодого поколения, хорошо показавших себя на ответственной работе, прочили на самые высшие партийные и государственные посты.
Следует, однако, отметить, что «ленинградское дело» было по-настоящему серьезное. Речь шла не только об авторитете партийного и государственного руководства, но и о безопасности страны. Вознесенскому, умышленно скорректировавшему государственный план ради облегчения себе жизни и в угоду благополучным показателям, инкриминировали «обман партии и государства». Кузнецова, переведенного из Ленинграда в Москву на более высокий пост, обвинили в «перетягивании» на руководящие должности «своих» людей, а также попытках создания отдельной компартии России и переносу столицы РСФСР в Ленинград. По мнению Сталина, это неизбежно привело бы к расшатыванию основы союзных структур.
Кроме того, и Вознесенский, и Кузнецов фактически солидаризировались с намерениями группы ленинградских руководителей, узнавших о тяжелой болезни Сталина, поставить их, своих московских друзей и покровителей, во главе партии и союзного правительства в обход существовавших тогда партийных и советских процедур. В группу входили первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Попков, Председатель Совета Министров РСФСР Родионов и второй секретарь Ленинградского горкома партии Капустин, завербованный, как оказалось, британской разведкой во время своей поездки в Лондон. Они откровенно давали понять Вознесенскому и Кузнецову, что готовы поддерживать их во всем, рассчитывая естественно, на ответные услуги. Обман партии и государства, получивший емкое название «очковтирательство» и окружение себя бездарными, но преданными людьми, «мастерами по восхвалению своих шефов», по выражению Сталина, приравнивались им к тягчайшему государственному преступлению.
Впоследствии все эти болезненные, мелкобуржуазные по ленинско-сталинской терминологии, явления внесли свой вклад в разложение партийно-государственной элиты и подготовку почвы для капиталистической реставрации: Вот выдержка из воспоминаний Шепилова, бывшего члена партийно-государственного руководства 50-х годов, одного из соратников Хрущева, хорошо знакомого с его стилем работы:
«Идейно-теоретический, деловой уровень и нравственный облик кадров, причастных у управлению страной, по сравнению с прошлым (имеется в виду сталинское время. — ВД), снижался, ибо подбор и расстановка людей производилась по образу и подобию, по вкусам и прихотям Хрущева. Однако дело не только в выборе тех или иных людей. Сама по себе система подбора работников не по деловым и моральным качествам, а по принципу «личного знакомства», «своих людей» — губительна для партии и государства. Ответственное лицо, поставленное на этот пост потому, что он «свой человек», практикует ту же систему, тоже подбирает «своих людей». И так идет дело по вертикали и по горизонтали. В результате вокруг каждого высокопоставленного работника образуется артель «своих людей» — «рязанских», «тамбовских», «украинских», «наркомпромтяжовских» — подобранных по месту жительства или по ведомству прежней работы совместно с высоким начальником. В такой артели неизбежно складывается система круговой поруки, кругового поощрения и кругового восхваления. Никакая критическая волна снизу не в состоянии прорвать плотную оборону из «своих людей» вокруг высокопоставленного лица. В результате такое лицо, его работа оказываются вне критики и контроля».
И в настоящее время актуально звучат предупреждения о том, что «теплая артель личных друзей», подобранная по принципу преданности своему шефу, неизбежно подорвет эффективность управления страной и доверие народа к ее руководству. Можно ли было предположить, насколько пророческими, убийственно точными окажутся эти слова через несколько десятилетий уже в новой, буржуазной России, — и что из Ленинграда, переименованного в Санкт-Петербург, потянется в Москву, теперь уже совершенно беспрепятственно, длинная вереница «своих» людей, расставляемых на все сколько-нибудь значащие государственные и хозяйственные посты…
У Сталина, конечно же, тоже были свои протеже, но он подбирал их исключительно по реальным заслугам и деловым качествам. Да и попасть в их число не значило обеспечить себе гарантированное место в верхних эшелонах. Скорее наоборот. Сталин как убежденный коммунист и «твердокаменный» большевик, закаленный долгими годами непримиримой борьбы с чуждыми партии веяниями, не остановился перед принятием суровых мер по отношению к своим выдвиженцам, которых в прошлом сам же не раз ставил в пример.
Того же Вознесенского он ценил за прямой и твердый характер, умение резать «правду-матку», не обращая внимания, понравится ли это кому или нет. Но выдвиженцам вождя ничего не прощалось, напротив, спрос был гораздо жестче. И потому, убедившись после нескольких бесед с Вознесенским и Кузнецовым, в присутствии других членов Политбюро, в их непосредственной вине, дал санкцию на их арест и суд, которую поддержал и Маленков, первоначально защищавший Кузнецова. Хрущев, естественно, не жалел сильных выражений, осуждая очковтирательство и групповщину ленинградской группы. Позже, правда, получив единоличную власть, он сам станет, как уже говорилось, на этот путь и в куда больших масштабах, окружая себя поддакивалами и подхалимами, пуская пыль в глаза липовыми цифрами и обещаниями. Но в тот период, разносно обличая «групповщину» ленинградцев, он был одним из самых твердых и принципиальных….
От Никиты Сергеевича, направлявшего, по сути, работу следствия, зависело многое, в том числе и окончательный приговор, и он сделал все, чтобы этот приговор был максимально суровым. Когда ему передали сталинское указание не приводить в исполнение вынесенный Вознесенскому смертный приговор и даже, более того, позаботиться о его устройстве на хозяйственную работу в каком-нибудь сибирском городе подальше от Москвы, не спешил это поручение выполнять. А когда узнал, что Вознесенский умер от переохлаждения в неотапливаемом пересыльном вагоне, не стал докладывать об этом Сталину. И потому буквально окаменел, когда на одном из заседаний Политбюро вождь как бы невзначай спросил, а чем занимается сейчас Вознесенский. К счастью, он не стал ждать ответа и перешел к другому вопросу. Сталин уже был сильно утомлен, сказывались и возраст, и болезни, — и, главное, постоянный практически круглосуточный изматывающий труд, где вождь не делал себе никаких поблажек и снисхождений. Продолжая в целом грамотно руководить огромной страной, он уже начинал кое-что забывать, чего не случалось раннее, его контроль за данными поручениями и обещаниями подчиненных заметно ослабевал, и это спасло Хрущева. Но Берия-то все знал. Он слышал сталинский вопрос, но сделал вид, что его не было. Он также испытывал неприязнь к Вознесенскому и решил не подставлять Хрущева, ссориться с ним у него не было никакого резона…
Никита Сергеевич боялся и ненавидел Сталина. Главным образом потому, что понимал его полное превосходство и не мог простить постоянных и унизительных выговоров и взбучек, которые Хрущев получал от вождя постоянно и справедливость которых он вынужден был в душе признавать. Еще более угнетало то, что он был обязан Сталину всем. И хотя на руководящую партийную работу Никиту Сергеевича выдвинул близкий в тот период к вождю Лазарь Моисеевич Каганович, в чем потом, на закате своей карьеры горько раскаивался, именно Сталин обеспечил старт его быстрой и успешной политической карьеры. Вождь первым почувствовал, что из малообразованного и простоватого на вид Хрущева, возмещавшего энергией, напором и старательностью недостаток знаний и образования, может получиться сильный руководитель. Когда Никиту Сергеевича, показавшего себя стойким защитником генеральной линии партии в московской Промышленной академии, избирали секретарем Бауманского райкома партии, Сталин защитил его от нападок недоброжелателей, напоминавших о троцкистском прошлом Хрущева: «Надо жить не прошлым, а настоящим, а товарищ Хрущев показал, что пересмотрел свои ошибочные позиции и умеет защищать интересы партии». С того времени и начался его карьерный взлет.
Через несколько лет Никита Сергеевич стал уже членом высшего руководства страны, вошел в состав Политбюро Центрального Комитета. Сам Хрущев признавал это, давая в своих воспоминаниях высокую оценку деятельности Сталина в тот период:
«Вот человек, который знает суть и правильно направляет наши умы, нашу энергию на решение коренной задачи индустриализации страны, подъема промышленности и создания на этой основе неприступности границ нашей Родины со стороны капиталистического мира… Мне очень понравилась человечность и простота Сталина, понимание им души человека… Сталин действительно был велик, я и сейчас это подтверждаю, и в своем окружении он был выше всех на много голов».
Сталин действительно был «выше всех на много голов», когда не боялся выдвигать в массовом порядке на руководящие посты, как партийные, так и государственные, молодые кадры, доказавшие свое умение работать и добиваться поставленных целей. Так было в 20-е и 30-е годы, точно так же он собирался поступить и в начале 50-х, когда новые задачи, ставшие перед страной, требовали обновления кадрового состава руководящих партийных и советских органов.
Как уже было сказано, Сталин не на словах, а на деле способствовал становлению коллективистских начал, развертыванию партийной и советской демократии, стимулировавшей инициативу и творчество масс, хорошо понимая, что без этого дальнейшее развитие социалистического общества попросту невозможно. Другое дело, что был при этом взыскателен, требователен и неумолим, когда вопрос касался исполнения коллективно принятых решений. Без всяких колебаний, невзирая ни на какие заслуги в прошлом, смещал со своих постов бездарных и неумелых руководителей, не говоря уже о пробравшихся в высокие сферы противников советской власти и разного рода проходимцев, которых хватало при любых режимах. Что и дало повод многим из них, освобожденным из лагерей в период хрущевской оттепели, обвинить в «диктаторстве» и «репрессиях против инакомыслящих».
Послесталинское руководство, наоборот, тяготело к авторитаризму, к замене партийной и советской демократии слепым подчинением первому лицу, исключающим любое серьезное проявление самостоятельности и инициативы. За механическое «слушаюсь», «будет исполнено», лидер, окружающий себя «артелью» давних, но посредственных и бездарных друзей, в свою очередь прощает им ошибки и неудачи, даже явные провалы. Главное — «верность линии» и личная преданность «самому», на все остальное закрываются глаза. И при этом обвинения в «авторитаризме» приписываются деятелям давно ушедшего прошлого. Испытанный прием, хочешь отвести от себя обвинения — переведи стрелку на других. Сталин не первый и не последний, кому приписывали чужие грехи.
И дело тут не только и даже не столько в личностях, а в принципиальном различии политических систем. Под дружную аллилуйю «демократии» и «свободе мнений» в годы рыночных реформ произошел переход от коллективного к авторитарному стилю управления страной. И в советское время, и в сегодняшние дни парламенты — Верховный Совет и Совет Федерации в конечном счете лишь штамповали решения, принятые высшим руководством страны. Хотя в советское время возможностей внести определенные изменения, скорректировать их было гораздо больше. Речь идет здесь о механизме принятия решений именно высшим руководством.
В советское время, как при Сталине, так и других руководителях, созывались партийные съезды с тайным голосованием, собирался Пленум Центрального Комитета, существовало, наконец, Политбюро. То есть коллективные органы, которые своими решениями могли снять не справившихся со своим делом или оскандалившихся руководителей, включая и самого партийного вождя. Конечно, сами такие инстанции во многом формировались этими вождями, а они, естественно, стремились включить туда как можно больше своих сторонников, что, понятно, негативным образом сказывалось на внутрипартийной демократии. Но возможность коллективного «нет» зарвавшемуся лидеру оставалась. Как это было сделано в октябре 1964 года, когда Пленум ЦК партии убрал с ключевого поста Хрущева.
В сегодняшней якобы «демократической» России это напрочь исключено. Процедура импичмента президента как главы государства и исполнительской власти прописана в Конституции Российской Федерации таким образом, что делает его практически невозможным, что признают и сами ее «отцы-основатели». И пересматривать такое положение никто не собирается. А вот «деспотичный» Сталин, понимая опасность усиления в руководстве страной авторитарных тенденций, стремился поставить на их пути надежные преграды.
Смерть Сталина меняла многое. Теперь можно было открыто выступать за то, о чем совсем недавно тихо шептались за спинами. Никита Сергеевич смелел на глазах, зная о поддержке его усилий практически всеми соратниками ушедшего вождя. Впрочем, и сами они, прежде всего Маленков и Берия, спешили похоронить начатую вождем реализацию «плавной» схемы передачи власти от старой партийной гвардии в руки молодого поколения.
Достаточно сравнить принятые ими решения с основными пунктами сталинского выступления на октябрьском Пленуме, где он изложил ее основные положения, по сути, свое политическое завещание.
Пункт первый. «Старой гвардия» надо уступить место молодым, они должны взять в руки эстафету социалистического строительства и пойти вперед. Уже через несколько месяцев «старая гвардия» вернула свои утраченные позиции, оттеснила в сторону молодежь, так и не дав ей взять в руки эстафету социалистического строительства.
Пункт второй. Почти все члены Политбюро, переведены на менее ответственную работу, поскольку на постах, где нужна «мужицкая» сила, знание и здоровье, уже не тянут. Самые же видные представители «старой гвардии» Молотов и Микоян вследствие допущенных ими крупных политических просчетов претендовать на решающие посты уже не могут. Сразу же после смерти Сталина все члены Политбюро вернули себе утраченные посты. Молотова и Микояна восстановили в составе узкого руководства, в членах Политбюро.
Пункт третий. В высшем политическом руководстве нет единства, «некоторые выражают несогласие» с решениями съезда. Единства так и не получилось. Более того, разногласия вспыхнули вскоре с новой силой. Дошло до раскола, когда из руководства была убрана так называемая «антипартийная группа» — практически все члены сталинского Политбюро. Единоличную же власть прибрал к рукам Хрущев, совершенно неподходящий для самостоятельного руководства страной.
Пункт четвертый. Молодым деятелям надо «преодолеть сопротивление всякого рода враждебных оппортунистических элементов, стремящихся затормозить и сорвать дело строительства социализма» Некому было «преодолевать», и «враждебные оппортунистические элементы» во главе с Хрущевым, а затем Брежневым «затормозили» и «сорвали» дело строительства социализма. Горбачев же стал за это неизбежной расплатой.
И, наконец, пятое. Сам Сталин уже принял принципиальное решение уйти с постов Генерального секретаря партии и Председателя Совета Министров, поскольку «стар», «бумаг не читает» и полноценно работать не может. Но, считаясь с «единодушными» настроениями в партии и государственном руководстве, отодвинул свой уход на некоторое время. Через четыре с половиной месяца Сталин ушел с этих постов уже навсегда. «Единодушно» поддержавшие его соратники сделали так, что потерявшему сознание, парализованному семидесятичетырехлетнему руководителю страны более полусуток не оказывалось никакой медицинской помощи. Некогда было — делили в Кремле между собой высокие посты…
В стремлении сохранить свою власть и влияние, высокие посты и льготы объединились все — и правые, и левые, и «твердые» «сталинисты», и «мягкие» партийные «либералы», державшие до поры до времени против «диктатора» и «деспота» свой камень за пазухой. Под объединенным мощным давлением «плавная» система передачи власти в руки молодого поколения рухнула, не в его пользу изменилась и расстановка сил в высших руководящих инстанциях. Но разрушая сталинское наследие в надежде сохранить свои высокие посты, Молотов, Булганин, Маленков, Каганович, Ворошилов и Берия по сути рыли могилу сами себе. Не захотев расстаться с частью власти, они вскоре потеряли ее всю, уйдя в политическое, а Берия и физическое небытие… Скорее всего, рука свыше наказала их за проявленную беспринципность и низость по отношению к человеку, которого совсем недавно превозносили до небес.
Предотвратить начавшийся процесс мелкобуржуазного перерождении руководства страны вождю так и не удалось. А рыба, как известно, гниет с головы. Именно тогда, в марте 1953 года, в первые дни после смерти Сталина его, казалось бы, близкие соратники, открыли шлюзы к последующему неизбежному ослаблению, а затем и разложению социалистической государственной системы, закончившемуся распадом КПСС и развалом Советского Союза.
Измена, фактическое предательство его дела ближайшими соратниками, клявшимися в верности сталинскому наследию, конечно, объясняет многое. Но ведь Сталин, который острее и глубже других чувствовал фальшивость и ненадежность этих клятв, не смог вовремя принять необходимых предупредительных мер. Была ли его личная вина в том, что после его смерти локомотив социализма постепенно стал замедлять ход, потом сошел с рельсов, а затем и покатился под откос? Строго говоря, да, вина очевидна. Но с учетом всех тогдашних обстоятельств, уместней говорить не столько о личной вине, сколько о политическом просчете, который и погубил все дело.
Сталин недооценил глубины мелкобуржуазного перерождения своих ближайших соратников и не сумел вовремя отодвинуть от руля тех из них, которые только и ждали удобного момента, чтобы приступить к радикальному пересмотру его наследия. И, наоборот, не смог поставить на решающие посты, или хотя бы на один из ключевых постов человека типа Пономаренко. А сделать это надо было еще на XIX партийном съезде, когда Сталин открыто заявил о необходимости передачи власти в руки молодого поколения, но ограничился полумерами. Да и сам, подав в отставку с высших постов, уступил «единодушному» требованию остаться. А надо было уходить, раз уж сам заявил об уходе. Авторитета и власти без всяких постов хватило, чтобы влиять в нужном направлении на ситуацию. Получилось же, что насторожил «старую гвардию», а своему преемнику так и не доверил важнейший пост. Создавшая неопределенность была политически опасна, но видимо, длительное пребывание у государственного руля притупило бдительность и классовое чутье большевика ленинской школы. Сталин, всю жизнь без остатка посвятивший высшим интересам партии и государства, невольно судил о своих соратниках по самому себе и не мог даже в худших своих опасениях предположить, что они начисто забудут об этих интересах уже у его гроба.
Конечно, в радикальных кадровых переменах был определенный риск — Сталин, видимо, помнил, как подводили его в прошлом молодые выдвиженцы — тот же Кузнецов или Вознесенский — и хотел еще раз убедиться, что не совершил ошибки, еще раз, пока оставались силы, поработать на страну, сделать то, что без него не смог бы сделать никто иной. Однако наступает момент, когда рисковать необходимо, но эту грань политический гений Сталина, безошибочно определявший кризисные моменты в прошлом, не уловил…
Доверчивость. Недостаток, вполне извинимый для целого народа — хотя бы из-за страшной цены, которую приходится за него платить — вряд ли можно простить государственному лидеру, даже самому талантливому и преданному своей стране. Но, честно говоря, язык не поворачивается сказать слова осуждения — на фоне последующих пигмеев на высоких постах гигантский рост Сталина проступает все более отчетливо и вызывающе. Когда это станет очевидно каждому школьнику, а события развиваются именно в таком направлении, сталинское наследие вновь станет востребованным для реального, а не показушного решения фундаментальных проблем страны.
Впрочем, в полузабытых и во многом непонятых еще 50-х годах о реставрации капитализма как неизбежной плате за отказ от этого наследия открыто говорил еще вождь китайских коммунистов Мао Цзэдун:
«У нас тоже были такие недалекие, страдающие мелкобуржуазной слепотой люди, были и свои Хрущевы во главе с Лю Шаоци. Как и в переродившемся Советском Союзе они превращались в оторванную от масс замкнутую партийную аристократию, в новую эксплуататорскую касту, считавшую что может расслабиться в кресле, лениво пиная народ ногой…. Такой бюрократический стиль вызывал отвращение в массах, они готовы были швырять в этих партийных чинуш камни. Мы не стали дожидаться, пока эти перерожденцы улучат удобные момент и повернут руль в сторону капитализма. В ходе великой пролетарской культурной революции с помощью самих масс и особенно молодежи, наиболее непримиримо относящейся ко всем безобразиям и злоупотреблениям, ко всем нарушениям социалистических норм, нам удалось вышвырнуть со своих постов Лю Шаоци и его сторонников, этих пролезших в партию змей и демонов, подспудно готовивших буржуазную контрреволюцию. Ну а вместо них на руководящие посты и опять при содействии трудящихся масс были выдвинуты преданные своему народу, делу пролетарской революции люди».
Что ж, в прозорливости Мао Цзэдуну, объявленному через несколько лет пришедшими к власти сталинскими соратниками во главе с Хрущевым «мелкобуржуазным левацким авантюристом», не откажешь. Таким безголовым «леваком» в итоге оказался сам Хрущев. Предпринятый им авантюрный скачок в коммунизм закончился полным провалом и резко ослабил Советский Союз. Мао Цзэдуну удалось то, что не получилось у Сталина — обновление партийного и государственного руководства молодыми кадрами, действительно заботящимися об интересах народа и своей страны. И социалистический Китай мощно рванул вперед, заняв на мировой арене место Советского Союза, разрушенного мелкобуржуазными перерожденцами, отказавшимися от наследия Сталина.
Правда, витиеватая восточная фраза о «пролезших в партию змеях и демонах, подспудно готовивших буржуазную контрреволюцию», звучит немного комедийно. Куда проще и точней знаменитое сталинское «враги народа». И не следовало ли решительно и беспощадно убрать этих врагов с высоких государственных постов? Как это было сделано в 1937 году в Советском Союзе и годы культурной революции в Китае. Ответ у всех перед глазами…
Как Хрущев расправился с преемником Сталина
Когда Никита Сергеевич с благословения Маленкова и Берии стал первым человеком в партии, Пономаренко сказал своему помощнику Николаеву: «Теперь нас ждут перемены. Советую тебе поискать другое место работы». Он не ошибся. Карьерный взлет сменился резким скатыванием вниз. Злопамятный и мстительный «Микита» ничего не прощал.
Правда, расправиться с Пантелеймоном Кондратьевичем было не так-то просто. Он пользовался большим авторитетом в партии, об особых симпатиях к нему вождя знали многие. Да и на всех постах, которые он занимал, проявил себя с наилучшей стороны, придраться было абсолютно не к чему. Хитроумный Хрущев нашел, как ему казалось, безошибочный ход. Он добился решения о назначении Пономаренко министром культуры. Пантелеймон Кондратьевич приходил на укрупненное министерство — в него вливалось 14 бывших министерств, комитетов и ведомств. Управлять такой махиной было крайне сложно. Теперь Пономаренко должен был иметь дело не только с послушными и дисциплинированными чиновниками, но и со строптивыми кинорежиссерами, писателями, поэтами, художниками и скульпторами. При Сталине с их мнениями, настроениями и даже капризами считались — вождь прощал людям искусства многое, только бы создавали произведения, помогающие воспитанию нового человека, реализации поставленных партией идеологических задач. Один кинорежиссер Иван Пырьев, лауреат нескольких Сталинских премий, чего стоил. Считая себя крупной фигурой в киноискусстве, он и с партийными руководителями разговаривал свысока. Один раз даже нагрубил и самому Хрущеву, который как руководитель Московской партийной организации пытался найти подходы к творческой интеллигенции.
Пономаренко, предполагал Хрущев, сломит себе на этом посту шею, потеряет авторитет среди этой распущенной и вольготно чувствовавшей себя при Сталине творческой братии. Тем более что ему были поставлены задачи усиления партийного влияния в этой среде, а Пантелеймон Кондратьевич, и Хрущев хорошо знал это, предельно добросовестно исполнял все партийные поручения. Все получилось, однако, с точностью наоборот.
Пономаренко любил искусство, прекрасно знал художественную литературу и кинематограф, причем не только отечественный, но и зарубежный и, главное, умел ладить с творческими людьми. С тем же Пырьевым, пришедшем к Пономаренко жаловаться на своих кинематографических начальников, Пантелеймон Кондратьевич нашел общий язык, тот ушел от нового министра в хорошем настроении. И потом не раз повторял своим друзьям, что новый министр в отличие от партийных дураков и невежд вроде Хрущева, разбирается в искусстве и понимает его специфику. Авторитет Пономаренко как умелого и знающего руководителя на новом посту только возрос, в творческих, да и партийных кругах стали говорить о том, что новое руководство во главе с Маленковым и Хрущевым сознательно затирают более способных и грамотных деятелей. А это все-таки была Москва, здесь располагался Центральный Комитет партии, работало правительство, да и в самой московской партийной организации было немало недовольных стилем и методами руководства новых лидеров страны. Пономаренко невольно становился фигурой, вокруг которой начинало концентрироваться это недовольство. Чувствуя это, Хрущев, легко заручившись согласием других членов Президиума ЦК, направляет Пономаренко на периферию — в Казахстан. Там планировалось крупномасштабное освоение целинных земель — мероприятие, по замыслу Никиты Сергеевича, весьма перспективное для быстрого и окончательного решения проблемы обеспечения страны зерном, но в то же время крайне сложное и рискованное. Пономаренко направляли в республику для избрания Первым секретарем ЦК компартии, под чьим руководством и должно было осуществляться освоение целинных земель.
Хрущев знал о крайне сложной ситуации, сложившейся в Центральном Комитете компартии Казахстана, первым секретарем которой был Ж. Шахмаятов. Там шли непрерывные конфликты и разборки, негативно сказывавшиеся на работе республиканской партийной организации. По информации, которую он получил, члены казахстанского ЦК ни за что не избрали бы своим руководителем чужака со стороны, а значит, Пономаренко на Пленуме республиканского ЦК, где голосование было тайным, неизбежно бы «прокатили». Вот тогда, по замыслу Хрущева, Пономаренко как не справившегося с поручением Президиума ЦК КПСС, можно было окончательно вывести из состава высшего партийного руководства (Пантелеймон Кондратьевич еще оставался кандидатом в члены Президиума ЦК партии) и, как говорится, окончательно списать в политический архив.
Но Хрущев просчитался и на сей раз. Еще перед своей поездкой в Казахстан Пантелеймон Кондратьевич выяснил, что в республике сложилась практика, когда приходящие на руководящие посты представители Западного Казахстана тянули за собой земляков, естественно, вне зависимости от их заслуг и деловых качеств. Точно так же поступали и представители Восточного Казахстана. Это и было основным источником конфликтов и трений в руководстве республики. Пономаренко решил сыграть на этом обстоятельстве, а заодно и покончить с порочной практикой, которая создавала нездоровую атмосферу в республиканской и областных партийных организациях.
Выступление Пономаренко на съезде коммунистов Казахстана было коротким. Он подчеркнул, что перед партией, перед страной стоят большие стратегические задачи. Самая магистральная среди них — предстоящее освоение целинных земель. Новые задачи требуют нового стиля и методов руководства. А партийное руководство республики предпочитает работать по старинке, административными методами. У товарища Шахмаятова и многих его коллег есть одно преимущество. Они местные, казахи. Ну а мы, русские, посланные Центральным Комитетом партии, также имеем одно преимущество. Мы знаем про вашу традицию: приходит человек из Западного Казахстана — подбирает и расставляет кадры из Западного Казахстана, приходит из Восточного — действует таким же образом, по принципу землячества. А для нас — вы все равны. И будем дружно трудиться и с товарищами из Западного, и с товарищами из Восточного Казахстана.
Пономаренко говорил «мы», потому что прибыл в республику с кандидатом на пост второго секретаря компартии республики Леонидом Ильичем Брежневым. Тот после смерти Сталина также был сильно понижен в должности, но затем сумел найти подходы к Хрущеву. Никита Сергеевич, почувствовав амбициозность и, вместе с тем, угодливость Леонида Ильича, предпринял хитрый маневр — приставил Брежнева к Пономаренко с тем, чтобы он присматривал за действиями своего прямого начальника. А заодно и дал понять, что положение Пономаренко не так уж прочно, и что Брежнев вполне может рассчитывать на его место. Леонид Ильич при всей своей кажущейся мягкости и уступчивости был человеком угодливым и тщеславным — другой бы в начавшуюся хрущевскую оттепель высоких постов не достиг. Сохраняя внешне лояльность своему непосредственному начальнику, он в то же время передавал в Москву информацию, которая могла ему навредить. Очень уже хотел Леонид Ильич стать первым, да и вообще подняться как можно выше по карьерной лестнице.
С Брежневым, кстати, Пономаренко работал довольно слаженно. «Леонид Ильич, — вспоминал он, — считался тогда человеком с открытой душой, был компанейским: на охоту — пожалуйста, на рыбалку — пожалуйста, по бабам — пожалуйста… Вот только я никогда не видел, что он что-нибудь читал…». Пантелеймон Кондратьевич пытался приобщить его к чтению серьезной, в том числе научной литературы, но все было бесполезно. Брежнева интересовало совсем другое — он любил комфорт, красивые безделушки, стал первым в Казахстане, у кого в квартире появилась большая ванна, где он нежился после напряженного рабочего дня. Короче, любил пожить в свое удовольствие и давал также пожить и другим. Душа-человек. Только вот часто его личная доброта вредила интересам дела. Но на это хрущевское руководство обращало все меньше внимания, так что путь к вершинам власти Леониду Ильичу был открыт.
Результаты тайного голосования на съезде, а затем на организационном Пленуме ЦК были для Пономаренко и Брежнева благоприятными. Они прошли на свои планируемые посты единогласно. Когда об этом сообщили Хрущеву, он долго не мог поверить и, несмотря на свои известные чувства к Пономаренко, был вынужден поздравить его с большим успехом. Однако своих попыток расправиться с ним не оставил.
Вскоре по ряду безошибочных признаков Пантелеймон Кондратьевич понял, что из высшего партийного руководства его убирают. Дело в том, что телефонные звонки членов Президиума из Москвы стали идти напрямую второму секретарю республиканского ЦК Брежневу, что было нарушением сложившейся субординации и означало, что Пономаренко впал в явную немилость. Вскоре ему уже напрямую позвонил Молотов и сказал, что Пантелеймону Кондратьевичу предстоит заняться зарубежной работой, связанной с Варшавским Договором. Это было непонятно: ведь в Варшавском Договоре верховодили военные, и неясно было, какую ему там должность могли предложить.
Все прояснилось, когда в Москве Хрущев сообщил Пономаренко о решении партийного руководства назначить его послом в Польшу. Это было фактически «тихой» отставкой. Но, понимая это, он все-таки поблагодарил Никиту Сергеевича за назначение, чем несказанно удивил его. Хрущев ожидал протесты или, по крайней мере, просьбы оставить его на партийной работе. Но Пантелеймон Кондратьевич прекрасно понимал, что изменить уже ничего не сможет. Новая же работа давала возможность отстаивать интересы государства на крайне важном для Советского Союза направлении, да и быть подальше от Москвы, где Хрущев вовсю раскручивал свои бестолковые реорганизации и реформы.
После Польши, где Пономаренко сумел установить дружеские связи с руководством этой страны и особенно В. Гомулкой, его направили Чрезвычайным и Полномочным Послом Советского Союза в Индию, затем в Непал и, наконец, в Голландию. Здесь и произошел инцидент, который поставил крест на его дальнейшей дипломатической карьере. В этой стране остался советский гражданин, врач по профессии. А его жена пришла в наше посольство и сказала, что хочет вернуться на Родину. Был самый разгар «холодной войны», и в дело вмешались влиятельные антисоветские политические силы. Голландские официальные лица и, естественно, печать этой страны подняли страшный шум, утверждая, что женщину насильственно удерживают в посольстве и что ее надо присоединить к мужу.
И хотя сама она несколько раз заявляла о нежелании оставаться в Голландии, ей оттуда просто не давали выехать.
Как раз в это время должен был состояться Пленум ЦК, и за Пономаренко, как членом Центрального Комитета, прислали самолет. Он посадил в свою машину женщину и доставил ее на борт самолета. Однако голландские полицейские во главе с руководителем ворвались туда, на что, кстати, не имела права — самолет все же советская территория — и попытались силой высадить отчаянно сопротивлявшуюся женщину. Пономаренко вступился за нее и в возникшей потасовке сломал палец полицейскому начальнику. Голландцы вынуждены были убраться восвояси, но шум вокруг этого инцидента был поднят невероятный. Пономаренко отозвали из Голландии. Хотя в том, что произошло, советского посла было трудно упрекнуть. Он не относился к числу тех, кто думал о себе, своей карьере, когда нужно было оказать помощь человеку, попавшему в беду, тем более женщине. Сильный, цельный по натуре человек, он напоминал в чем-то Сталина, который мог возмутиться и вспылить, одергивая зарвавшегося наглеца.
Некоторое время Пономаренко работал в международном агентстве по атомной энергии — МАГАТЭ. Он хорошо разбирался в научных и технических вопросах, так что приносил там немалую пользу. Ну а потом преподавательская работа, с которой ушел незадолго до смерти.
Когда Пантелеймону Кондратьевичу назначали пенсию, Хрущев позаботился о том, чтобы она была минимальной. В военной же пенсии ему отказали, хотя как начальнику Центрального штаба партизанского движения ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. Человек скромный, непритязательный, в личной жизни, но отягощенный заботой о родственниках, которых очень любил, он испытывал значительные материальные трудности и был вынужден продать свою личную библиотеку, которую собирал всю жизнь.
Поздним вечером 14 октября 1964 года Пономаренко, приехав с дачи, встретил Брежнева на лестничной площадке в доме на Кутузовском проспекте в Москве, где они жили еще со сталинских времен. Леонид Ильич как раз возвращался с Пленума ЦК, который снял Хрущева со всех его постов, о чем Брежнев сразу же и сообщил своему бывшему сослуживцу. «Ну и кого избрали вместо него?» — поинтересовался Пантелеймон Кондратьевич. «Представь себе, меня», — со смехом ответил Брежнев.
Он знал о бедственной ситуации бывшего секретаря и члена Президиума ЦК и поспешил ободрить его: «Не беспокойся, теперь твое положение изменится». И не удержался, чтобы похвастаться: «Смотри, что мне подарили». Леонид Ильич с явным удовольствием показал Пономаренко массивный дорогой перстень с драгоценными камнями на пальце своей руки. Тот не выдержал: «Опять ты за старое, Леонид! Сколько раз тебе говорил еще там, в Казахстане — страсть к этим побрякушкам до добра не доведет». Брежнев промолчал и быстро прошел к себе в квартиру.
На ответственную руководящую работу Пономаренко так и не пригласили, хотя он был еще полон сил и энергии и мог принести немалую пользу. Наверно, потому, что не изменил железному правилу сталинской школы — говорить в лицо правду всем, в том числе и партийным вождям.
Удивляться тут, впрочем, нечему. Хрущев начал, Брежнев продолжил. Полным ходом шло то самое «соскальзывание» к капитализму, которое прикрывалось лозунгами «совершенствования» социализма и освобождения его от «сталинских извращений». На самом деле «извращали» социализм именно они, а не Сталин. Ну Хрущев с его невежеством и невероятными амбициями понятно, «дурак с инициативой», как называл его Сталин. А вот Брежнев… Его ведь до сих пор считают, и даже среди сторонников социализма, неплохим, особенно по своим человеческим качествам, руководителем, не чета хамовитому и жестокому Хрущеву. Спору нет, добренький был папаша, мухи не обидит. Но такая «доброта» для государства хуже предательства и измены. Брежнев как-то в одном из своих отчетных докладов умилялся тогдашней общественной атмосфере, в которой-де «спокойно жилось» и «легко работалось» и где «уважительно, по-товарищески относились друг к другу». Вот она, физиономия мелкобуржуазного перерожденца-обыватепя на высоком партийном посту! В стране годами не решались острейшие проблемы, нарастало ее отставание от передовых государств, в партийном и государственном аппарате свили себе гнезда серые, бездарные, никчемные деятели вроде кипучего болтуна Горбачева, во все щели, как тараканы, ползли всякие жулики, паразиты, проходимцы, а то и просто преступники. А якобы «коммунистический» лидер вместе с другими членами политического руководства наслаждается «спокойствием», «легкой» жизнью и «товарищеской «атмосферой!
Тех же, кто бил тревогу, кто старался вернуть страну на ленинские рельсы, убирали с ключевых постов подальше. Пономаренко здесь был не один. Именно так расправились с Шелепиным, Семичастным, Егорычевым, Машеровым, другими настоящими, преданным делу социализма людям. Убирали именно за то, что они отличались от молчаливого большинства постоянным беспокойством за общее дело, высокой активностью и непримиримость ко всему, что мешало строительству нового. Короче, отстраняли настоящих коммунистов, а приближали липовых, тех самых, кого Ленин и Сталин поганой метлой гнали из партии, предупреждая, что такие люди могут погубить социализм.
Ну а что касается Горбачева и Ельцина, то они уже открыто побросали свои партийные билеты и заявили о своей ориентации на «общечеловеческие», то есть буржуазно-либеральные ценности. Первый опирался в своей политике на образованное, профессорско-интеллигентское мещанство с его надклассовыми иллюзиями и слепой верой в идеалистические постулаты «миром правит разум» и «все люди братья». Второй был ближе к «рядовому» обывательскому большинству, не лишенный смекалки и здравого смысла в повседневных, текущих делах, но проявляющий невероятную тупость и невежество, когда речь заходит о «дальних» государственных и политических интересах страны. Оба, и Горбачев, и Ельцин, будучи деятелями мелкобуржуазного толка, объективно, вне зависимости от своих личных симпатий и пристрастий, действовали в интересах крупного капитала олигархии, которая в «демократической» России не только самым тесным образом связана с Западом, но и фактически работает на него. Прогрессирующая утрата суверенитета и независимости, подчинение развития совсем еще недавно великой державы стратегическим, экономическим и иным интересам своих недавних «геополитических» противников, в первую очередь США — конечная стадия растянувшегося на несколько десятилетий процесса убийства социализма, у истоков которого стоял Хрущев.
Вспомним, что Сталин не раз и прямо в лицо говорил своим соратникам об опасности буржуазной реставрации. И о том, что они не могут распознавать классовых врагов, которые «передушат их как цыплят». И о том, что перессорятся после его смерти. И о том, что в результате «просрут» социализм. В историко-мемуарной литературе часто приводятся, правда, в разных формулировках, эти сталинские слова. И приводятся для того, чтобы показать, насколько «мнительным» и «подозрительным» был стареющий вождь, впавший из страха потерять свою абсолютную власть чуть ли не в маразматическое состояние. Но кто в него впал, еще вопрос. Не те ли господа и ряд «товарищей», которые предпочитают закрывать глаза на всем очевидное. Ведь все сталинские предупреждения, увы, оправдались. Его преемники действительно перессорились между собой — сначала убрав Берию, потом «антипартийную группу», затем самого Хрущева, а потом, после длительного брежневского застоя в ходе горбачевской «катастройки» и саму Советскую власть. Короче, действительно «просрали» социализм. Ну а враги социалистического государства, которых действительно не удалось распознать, пришли, как и предвидел Сталин, с самой неожиданной стороны. Так вот спрашивается, кто трезво и прозорливо оценивал обстановку, причем на многие годы вперед, а кто даже сегодня не может признать, что дважды два это четыре, или, точнее, что один плюс один будет два…
И вот сегодня Сталина даже в патриотических и социалистических кругах, продолжают упрекать в том, что он был слишком придирчив и даже жесток по отношению к своим соратникам и подчиненным. Поистине, безнадежно слепы те, кто не желает замечать происходящее вокруг! На самом же деле он, напротив, слишком доверял тем, кого нельзя было держать на высоких постах, с кем давно надо было расстаться.
Сталина обвиняют в незаконных репрессиях, расправах с невинными людьми, в том числе и своими бывшими соратниками, В реальности же он, наоборот, не сумел вовремя сместить и наказать, то есть «репрессировать» тех из них, кто после его смерти своими действиями или бездействием разрушал социализм, создавая предпосылки для капиталистической реставрации. Его просчеты были связаны с отходом от ленинской теории классовой борьбы, за что на практике пришлось заплатить дорогой ценой.
Как уже говорилось, Мао Цзэдун к этой теории был гораздо ближе, он сумел вовремя убрать из партийного и государственного руководства, по его выражению «лиц, идущих по капиталистическому пути», подготовив необходимую для успешного строительства социализма кадровую смену. «Кровавый деспот», «диктатор»», насильник», «самодур», — несется до сих пор в его сторону визгливая брань так называемых «объективных» аналитиков и исследователей китайской истории.
Да, издержки и эксцессы в своей кадровой политике Председатель Мао допускал, спору нет… Но что важней — сохранение на своих постах оторвавшихся от народа, ведущих дело к буржуазной реставрации нескольких сот руководителей, или интересы десятков, сотен миллионов человек, кому эта реставрация принесла бы неисчислимые лишения и страдания? Конечно, кое-кто из этих руководителей попал в число репрессированных необоснованно. Увы, без таких несправедливостей и жестокостей не обходилось ни одно крупное историческое свершение, — пусть приведут хоть один пример, когда это было не так. Лучше уж посмотреть на то, где сейчас Китай, и где Россия, все более превращающаяся в отсталую, полуколониальную, зависимую от Запада державу. А уж затем делать выводы, кто все-таки оказался прав.
Перерождение партии
Итак, после смерти Сталина к партийному и государственному рулю пришли люди, далекие от коммунистических убеждений. Те самые мелкобуржуазные оппортунисты — Хрущев как представитель левацко-троцкистского, Брежнев как представитель правого, социал-демократического уклона — с которыми Ленин и Сталин боролись всю свою политическую жизнь. Почему это произошло? Причин тут много, но главная связана с объективной спецификой России. Ленин в своих работах постоянно подчеркивал крайнюю опасность в России буржуазного и мелкобуржуазного влияния на малочисленный российский пролетариат, подверженность этому влиянию партийного и государственного аппаратов. Однако на эти особенности, неоднократно отмечавшиеся в ленинских статьях и выступлениях, должного внимания не обращалось.
Постоянные чрезвычайные ситуации, через которые проходило молодое советское государство, неизбежно отражались и на партии, уставных нормах и принципах ее жизни. В тяжелые и напряженные годы социалистических преобразований, Великой Отечественной войны коммунистам сплошь и рядом приходилось выходить на первый план, отодвигая в сторону непосредственных исполнителей, тех, кто в нормальных условиях должен был выполнять эту работу. И другого выхода не было — решалась судьба социалистического государства, людям, преданным его идеалам, приходилось закрывать своим телом амбразуры. А ведь еще Ленин призывал коммунистов не подменять собою специалистов, знатоков своего дела, а организовывать их работу, налаживать эффективный контроль за их деятельностью, привлекая к этому широкие слои трудящихся. Как руководящая и направляющая сила общественного развития партия не должна была сливаться с управленческим аппаратом, вмешиваться в его текущую работу. Главной партийной задачей была разработка перспектив развития страны, наиболее эффективных путей социалистического строительства, а также повседневная активная идейно-воспитательная работа в массах.
Предпосылки к такому разделению партийной и административной властей сложились и в Советском Союзе начала 50-х годов. На XIX партийном съезде Сталин сделал ряд шагов в этом направлении, пытаясь избавить партию и особенно ее руководство, от несвойственных им функций. Увы, после его смерти все быстро вернулось на круги своя.
Как уже говорилось, в последние годы жизни Сталина все сильней беспокоила социальная обстановка в стране, особенно духовно-нравственная атмосфера в обществе. Казалось бы великая победа, одержанная советским народом в недавно закончившейся войне, должна была поднять духовные силы и высокий идейный настрой людей. Вместо этого наблюдалась какая-то психологическая усталость и расслабленность, более того, нарастание рецидивов мещанско-потребительского отношения к жизни, распространение чуждых социалистической идеологии и нравственности настроений в широких слоях населения. Эти настроения все сильней ощущались и в правящей Коммунистической партии.
Как уже отмечалось, в отличие от других членов тогдашнего руководства страны Сталин хорошо понимал опасность такого перерождения, неминуемо ведущего к реставрации капитализма. Здесь он выделял три серьезные опасности:
«Первая. Это потеря социалистической перспективы в деле строительства страны под давлением неизбежных трудностей и осложнений. Идти по старому, привычному пути гораздо легче: будь «как все», плыви спокойно по течению, дай волю рыночной стихии, и она сама в силу тысячелетней инерции и привычки восстановит капитализм. Я бы назвал эту опасность социалистическим ликвидаторством. Вторая. Потеря международной революционной перспективы и связанный с этим национализм. Кое-кто всерьез уверен, что наша страна только выиграет, если будет думать только о себе, о своих сугубо национальных нуждах и интересах, бросая на произвол своих друзей и союзников и забывая о тех, кто борется с империализмом за рубежом. Близорукая, чисто обывательская позиция! Расправившись с нашими друзьями и союзниками, возьмутся и за нас, тем более, что сами ослабили себя своей преступной недальновидностью. И, наконец, опасность третья — утрата партийного руководства, превращение партии в придаток государственного аппарата. Когда партийные руководители вырождаются в заурядных чиновников-бюрократов, которым наплевать на социалистические идеалы, на людей и которые используют свои посты, свое служебное положение как средство кормления и устройства мелких личных дел. Именно такие обыватели-перерожденцы с партийными билетами и наиболее опасны, поскольку выпускают из рук рули управления, капитулируют перед «бюрократической грудой», становятся инструментом стихийно действующих сил, восстанавливающих капитализм. Классовая борьба в ходе строительства социализма не затухает, напротив, она усиливается, становится все более острой и ожесточенной, остатки разбитых эксплуататорских классов хватаются за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных. Если один конец классовой борьбы имеет свое действие в СССР, то другой конец протягивается в пределы окружающих буржуазных государств. Это, конечно же, придает дополнительные силы и стимулы тенденции на реставрацию».
Как человек революционного дела Сталин не колебался в принятии мер противодействия оживлению обывательски-индивидуалистических, мелкобуржуазных тенденций и веяний. Центральный Комитет партии принял ряд решений, направленных на борьбу с такими тенденциями, том числе и сфере литературы и искусства. Постановления ЦК о литературных журналах «Звезда» и «Ленинград», фильме «Большая жизнь», опере «Великая дружба», развернутая по указанию вождя кампания против космополитизма, критика Зощенко, Ахматовой, Шостаковича, Хачатуряна, Мясковского — все это было призвано направить развитие культуры в русло общенародных, социалистических интересов, способствовать тому, чтобы ее деятели сеяли в массах разумное, доброе, вечное, чтобы они поднимали и возвышали человека, а не превращали его в ограниченного мещанина, живущего мелкими бытовыми нуждами.
Свою позитивную роль эти меры, конечно же, сыграли, поскольку проводились компетентно и профессионально, с учетом психологии творческой интеллигенции. Сталин умел работать с ними не только путем «жестких» руководящих указаний, но и методом убеждения, что признает даже отнюдь не симпатизировавший ему писатель К. Симонов. Но это были лишь частные, локальные успехи. Сама проблема начавшегося буржуазного перерождения социалистического общества была куда глубже и серьезней.
Численно в Советском Союзе в довоенное и послевоенное десятилетия продолжало преобладать крестьянство, по марксистской терминологии, мелкобуржуазные слои. В ходе социалистических преобразований рабочий класс вырос численно, но во многом за счет ухудшения своего качественного состава. Его здоровое пролетарское ядро в ходе индустриализации 30-х годов оказалось размытым массовым наплывом крестьянского контингента из деревни. Многие коммунисты, передовые рабочие погибли на фронтах Великой Отечественной войны, надорвались в ходе послевоенного восстановления. Их как в государственном аппарате, так и на производстве замещали люди скорее с мещанско-обывательским, чем пролетарским, «коммунистическим» настроем. Все это, естественно, подпитывало чуждые социализму тенденции и веяния.
В небольшой, но весьма содержательной работе В.М Уралова «Саморазгром России» (Москва, «Славянское единство», 1997 г.) приводятся показательные данные. Согласно официальной статистике, в послевоенные годы в социальной структуре советского общества наблюдалось расширение слоев, симпатизирующих мелкобуржуазным и буржуазным ценностям, причем этот процесс продолжался и в последующие годы. К началу горбачевской перестройки около 70 процентов населения страны были либо выходцами из буржуазных или мелкобуржуазных слоев, либо их потомками, вполне подготовленными к восприятию «цивилизованных» капиталистических ценностей. С 70—80-х годов в массовом сознании людей наблюдается явный отход от коллективистской ориентации, свойственной социализму, в сторону индивидуализма. По данным социологических опросов, к началу 1991 г. лишь 36 % населения считало, что социализм — это правильная система, 21 % считали социализм ошибкой нашей истории. Так что социальная почва для демонтажа социализма была вполне подготовлена.
Именно этим объясняется та легкость, с которой гигантская волна мелкобуржуазной стихии, захлестнувшая все общество снизу доверху, восстановила в стране капитализм. И здесь уже настал черед подтверждению ленинских слов о том, что когда массы позволят увлечь себя внешне привлекательными, но заведомо ложными и противоречащими их жизненным интересам призывами и лозунгами, потребуются многие десятилетия разочарований, лишений и страданий, чтобы на собственном горьком опыте убедиться в ошибочности сделанного выбора.
Еще К. Маркс в своей работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» высказал предположение, что победившие пролетарские революции могут подвергнуться буржуазному перерождению, что старое неизбежно будет возрождаться и возьмет верх в новых формах. Эти революции, писал он, «сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост, еще более могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создастся положение, отрезывающее всякий путь к отступлению».
О возможности капиталистической реставрации предупреждал и В.И. Ленин, учеником которого Сталин считал себя до конца своей жизни, о чем еще раз открыто напомнил на своем последнем XIX партийном съезде. Видный российский публицист и общественный деятель А. Проханов сравнил Ленина с первой ступенью ракеты, предназначенной для того, чтобы вывести на орбиту вторую — Сталина, который и взял на себя реализацию поставленной Лениным задачи создания первого в мире социалистического государства. Сравнение образное, но по сути своей абсолютно точное. Не лишне здесь будет вспомнить о том, какие основные преграды видел Ленин на пути строительства социализма и каким путем он рассчитывал их преодолеть. В период брежневского застоя его оценки либо трактовались только применительно к историческому прошлому, либо замалчивались вообще — слишком уж противоречили они преобладавшему в официальной пропаганде казенному, насквозь фальшивому оптимизму. Ну а сегодняшней буржуазной, якобы «демократической» России и говорить нечего, если так пойдет, ленинские произведения, конечно же, будут внесены в списки официально запрещенной «экстремистской литературы», которые на середину 2010 года насчитывал уже около 300 изданий.
Итак, послушаем Ленина, пока его книги вместе с работами такого же «экстремиста» Сталина не стали жечь на кострах:
«Будет диктатура пролетариата. Потом будет бесклассовое общество. Маркс и Энгельс беспощадно боролись с людьми, которые забывали о различии классов, говорили о народе и трудящихся вообще». Сама же диктатура пролетариата состоит в том, что «только определенный класс, именно фабрично-заводские, промышленные рабочие в состоянии руководить всей массой трудящихся в борьбе за свержение ига капитала… в деле созидания нового социалистического общественного строя, во всей борьбе за уничтожение классов». Отстаивая свои цели, рабочий класс выражает одновременно интересы подавляющего большинства трудящихся, всего общества, включая крестьянство и интеллигенцию, поэтому «с точки зрения всех основных идей марксизма, интересы общественного развития выше интересов пролетариата».
Что касается своего основного направления, то диктатура пролетариата есть «упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и административная против сил и традиций старого общества. Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила. Без партии, железной и закаленной, пользующейся доверием всего честного в данном классе, без партии, умеющей следить за настроением массы и влиять на него, вести успешно такую борьбу невозможно». Невозможно потому, что враждебные социалистической идеологии слои как в стране, так и за рубежом, их влияния и настроения «окружают пролетариат со всех сторон мелкобуржуазной стихией, пропитывают его ею, вызывают постоянно внутри пролетариата рецидивы мелкобуржуазной бесхарактерности, раздробленности, индивидуализма, перехода от увлечения к унынию». «Труп буржуазного общества… нельзя заколотить в гроб и зарыть в землю Убитый капитализм гниет, разлагается среди нас, отравляет нашу жизнь, хватает новое, свежее, молодое, живое, тысячами нитей, канатов цепей».
Борьба со всем этим и особенно «навыками и привычками собственническими, насквозь пронизывающими толщу масс» является продолжением в новой форме «старой» классовой борьбы, поскольку представляет собой войну против «хранителей традиций капитализма», в число которых входят «худшие враги социализма и народа — партийно-государственные бюрократы» и даже те отнюдь не малочисленные рабочие, «которые продолжают смотреть на советское государство по-прежнему: дать ему работы поменьше и похуже, содрать с «него» денег побольше». Борьба с «силами и традициями старого общества», классовая по своей сути, будет по мере строительства коммунистического общества все более смещаться в сферу психологии и нравственности, в тонкую и сложную область человеческой души, переделать, перевоспитать которую в коммунистическом духе во много раз сложней и трудней, чем одолеть капитализм в военном, политическом и даже экономическом отношении. «Наша задача — побороть все сопротивление капиталистов, не только военное и политическое, но и идейное, самое глубокое и самое мощное».
Вышеприведенные положения Ленин повторял многократно и перед разными аудиториями, все время подчеркивая, что это не его личное мнение, а объективные закономерности строительства нового общества, обойти которые, не рискуя поставить социализм на грань кризиса и даже гибели, нельзя:
«Надо чистить партию от элементов, оторвавшихся от массы (не говоря уже, разумеется, об элементах, позорящих партию в глазах массы). Конечно, не всем указаниям массы мы подчинимся, ибо масса тоже поддается иногда — особенно в периоды исключительной усталости, переутомления чрезмерными тяготами и мучениями — поддается настроениям нисколько не передовым. Но в оценке людей, в отрицательной оценке к «примазавшимся», к «закомиссарившимся», к «обюрократившимся» указания беспартийной массы, а во многих случаях и указания беспартийной крестьянской массы, в высшей степени ценны. Трудящаяся масса с величайшей чуткостью улавливает различия между честным и преданными коммунистами и такими, которые внушают отвращение человеку, в поте лица снискивающему себе хлеб, человеку, не имеющему никаких привилегий, никаких «путей к начальству».
Чистить партию, считаясь с указаниями беспартийных трудящихся — дело великое. Оно даст нам серьезные результаты. Оно сделает партию гораздо более сильным авангардом класса, чем прежде, сделает ее авангардом, более крепко связанным с классом, более способным вести его к победе среди массы трудностей и опасностей».
Эти замечательные ленинские слова, правоту и глубину которых, к сожалению, недооценил Сталин, во многом дают ответ на часто звучащие вопросы: «В чем причина гибели КПСС? Почему 18-миллионная правящая партия коммунистов, имевшая в своих руках все властные рычаги, не только не защитила социализм, единство и целостность советского государства, но даже не смогла защитить саму себя, капитулировав перед кучкой наглецов и проходимцев, разрушивших страну и восстановивших капитализм?». Да потому и капитулировала, потому и позволила разрушить страну и восстановить капитализм, что подверглась сверху донизу мелкобуржуазному перерождению, перестав по сути быть коммунистической партией. В партийных рядах к моменту горбачевской перестройки преобладал членский пассив, обыватели и приспособленцы разных мастей, настоящие коммунисты были в ничтожном меньшинстве, к ним не только не прислушивались, их изгоняли из партии оторвавшиеся от народа, «обюрократившиеся» и «закомиссарившиеся» начальники при равнодушном молчании большинства. Прекращение чисток засорило и разложило партию, оторвало ее как от рабочего класса, так и от всего народа, сделало безвольным и бессильным придатком административного аппарата.
Сталин с его революционным чутьем и большевистской непримиримостью к чуждым социализму явлениям придерживался классового подхода и своими практическими действиями не давал разрастись «раковой опухоли» капитализма. Другое дело его незадачливые преемники у партийного и государственного руля, официально выдвинувшие насквозь ложное положение об «общенародном» государстве. Положения, которое уже напрочь разрывало с марксистско-ленинским подходом, требующим строго объективной, подлинно научной оценки состояния общественного развития, без какого-либо ее «розового» приукрашивания даже ради очевидных пропагандистских преимуществ. Именно «общенародность» в теории открыла на практике все шлюзы притихшим и затаившимся в обществе до поры до времени антисоциалистическим, мелкобуржуазным и даже буржуазным веяниям и настроениям, именно с нее началось фактически схождение с социалистических рельсов и безвольный, а затем и вполне сознательный дрейф в сторону реставрации капитализма.
В образовавшуюся щель «общенародности» полезла целая армия псевдоученых, аппаратных экспертов и консультантов, всех этих Федосеевых, ильичевых, бовиных, Шахназаровых, загладиных, черняевых и бурлацких, услаждавших стареющих партийных вождей сладкими песнопениями о «развитом социализме», «отсутствии антагонистических противоречий в социалистическом обществе», его «монолитном идейно-политическом единстве» и прочими опошлявшими и разрушавшими марксистско-ленинское учение обывательскими, мелкобуржуазными «новациями». Своими внеклассовыми, интеллигентскими иллюзиями, склонностью к идеализации буржуазной демократии они окончательно сбивали с толку и без того смутно разбиравшуюся в теории партийную и государственную элиту. О Горбачеве и говорить нечего, он сам был вылеплен из мещанского теста и легко поддавался влиянию уже не замаскированно, а открыто враждебных социализму сил. Все эти горе-руководители все дальше и дальше уходили от ленинизма, сдавая его принципиальные позиции набиравшей силу мелкобуржуазной стихии, частью которой сами же постепенно и становились.
Сталина бы на всю эту обывательскую сволочь, окопавшуюся на высших партийных и государственных постах!
Не иначе как полным политическим тупоумием и дебилизмом можно объяснить продолжающиеся обвинения Сталина, достигшие своего пика в период горбачевской перестройки, что ему всюду-де «мерещились классовые враги». Как будто быстрая и повсеместная реставрация капитализма на территории бывшего Советского Союза не показала, что врагов социалистического государства действительно было много. Прямой и косвенный ущерб, который они нанесли народу своей открытой изменой и предательством, намного превзошел тот, который страна потерпела от фашистской агрессии. По крайней мере, Гитлеру не удалось разрушить экономический и оборонный потенциал Советского Союза, расчленив его на отдельные, вассальные от Запада государства.
Если Хрущев и Брежнев разлагали и подрывали социализм, как говорится, «втихую», будучи не в состоянии справиться с усиливавшейся мелкобуржуазной стихией, то Горбачев и Ельцин открыто взяли курс на реставрацию капитализма. Вот уж истинные враги народа и прислужники буржуазии, крупной, компрадорской, то есть предательской по отношению к своей стране и своему народу олигархической буржуазии, воцарившейся на развалинах Советского Союза! А ведь до сих пор Сталина клеймят и обвиняют в жестокости и даже садизме по отношению к невинным людям, включая и его бывших соратников, облыжно-де объявленных «врагами народа». Потому идут фильмы и телесериалы с расчетом на вышибание по отношению к ним у доверчивой публики жалостливой слезы… Понятно, власть имущим это нужно для оболванивания масс с тем, чтобы легче было управлять ими. Но когда к хору осуждающих присоединяются деятели из патриотической и даже «крутой» оппозиции, остается только руками развести. Неужели до этих господ так до сих пор ничего и не дошло? Неужели они рассчитывают «поднять» Россию на собственной невменяемости и идиотизме?..
Словом, врагов оказалось куда больше, чем предполагал Сталин даже в худших своих опасениях. Он, правда, готовил новую крупномасштабную чистку в начале 50-х годов, но, как уже отмечалось выше, промедлил с ней. Этим и воспользовался троцкистский двурушник Хрущев, державший камень за пазухой против сталинского курса и опиравшийся в своих действиях на мещан и приспособленцев с партийными билетами, пролезших на руководящие должности в партийном и государственном аппарате.
Справедливость ленинского положения о смещении в ходе социалистического строительства центра тяжести классового противостояния в идеологическую и духовную сферу, в область общественной переплавки нравов и сознания людей подтвердили и последующие события. Две трети лиц, занимавших высшие партийные и государственные посты в период брежневского правления, были выходцами из рабочей или крестьянской среды, что не спасло их в своем большинстве от мелкобуржуазного перерождения и фактического пособничества силам, открыто стремившимся восстановить капитализм.
Те, кто следил за международными событиями второй половины прошлого, XX века, знают об острой борьбе, развернувшийся между руководителями советских и китайских коммунистов, КПСС и КПК. Каких только ярлыков не навешивали сусловские теоретики на руководство Компартии Китая! «Мелкобуржуазные авантюристы», «левацкий экстремисты», «раскольники и оппортунисты», «поджигатели мировой войны» — это только самые сдержанные и мягкие. Китайцы в долгу не оставались: «советские ревизионисты», «изменники дела Ленина-Сталина», «лица, идущие по капиталистическому пути». С позиций прошедших десятилетий становится ясным, какие из этих обвинений и с какой стороны соответствовали действительности. Социалистическое государство в Советском Союзе рухнуло, распавшись на ряд зависимых от капиталистического Запада стран, включая и нынешнюю Россию. Во всех из них, за исключением одной Белоруссии, восстановлен капитализм, причем, в самом своем неприглядном, варварском виде. А Китай не только сохранил социалистический строй, но и совершил гигантский скачок вперед и в экономике, и в социальной сфере, став самой динамичной страной в мире, идущей не вдогонку, а в обгон передовых западных держав, включая и США. Ответ на вопрос о том, кто победил в разгоревшемся несколько десятилетий назад идеологическом споре, сегодня очевиден любому.
«Мы в Китае сохранили верность великому пролетарскому учению К. Маркса и В.И.Ленина, — отмечал Мао Цзэдун. — Мы вовремя убрали со своих постов пробравшихся туда ревизионистов типа Хрущева, которые стали на капиталистический путь. Наряду со свержением буржуазии и приходом к власти Коммунистической партии считаю вторым главным делом моей жизни великую пролетарскую культурную революции. Советские ревизионисты преподнесли ее как «кровавый террор» и «массовое избиение руководящих кадров» — по аналогии со сталинскими чистками ревизионистов и ренегатов 1937 года. Но культурная революция спасла Китай от буржуазного перерождения и неизбежного подчинения капиталистическим странам, так же, как 1937 год спас Советский Союз от порабощения фашистской Германией».
Мао Цзэдун дал точную классовую оценку кадровой чистке в своей стране, той самой которую не успел осуществить в Советском Союзе Сталин. При всех издержках и эксцессах великая пролетарская культурная революция расчистила путь к государственному рулю по-настоящему преданным своему народу, делу социализма кадрам. Среди них, кстати, и нынешнему Генеральному секретарь ЦККПКХу Цзиньтао который был в числе ее «молодой гвардии» — цзаофаней.
На основе имеющегося материала можно сказать, что сталинские представления о путях перерастания социалистического общества в коммунистическое существенно отличались от тех, на основе которых под руководством Н. С. Хрущева была разработана развернутая программа строительства коммунизма, утвержденная XXII съездом КПСС Хрущевская программа, рассчитанная на 20 лет, основывалась на заведомо утопичной и в то же время крайне примитивной установке «Обеспечим изобилие материальных и культурных благ, дадим каждому квартиру, машину, дачу, все, что он захочет, по «потребностям», и тогда коммунизм наступит сам собой». И если показатели роста промышленного производства и материального благосостояния как-то конкретизировались, то задачи идейно-нравственного воспитания оставались на уровне голой, плакатной агитации. Считалось, что главное достигнуть изобилия, все остальное придет само собой. Этот вульгаризированный подход давно опрокинут реальной жизнью.
Во-первых, идейно-нравственная и духовная жизнь общества намного более консервативны, чем производство материальных благ. Сознание людей сильно отстает от темпов экономического и научно-технического прогресса, и это отставание может затянуться на многие десятилетия. Уже сейчас в ряде небольших капиталистических стран (Швеция, Норвегия, Дания и др.) практически достигнуто изобилие материальных благ для большинства населения, оно имеет и широкий доступ к культурным ценностям, однако до коммунизма там, как до дальних планет. Более того, как показывает их пример, материальная обеспеченность, пресыщение всевозможными благами цивилизации ведет к появлению и распространению негативных и даже кризисных явлений в духовной и нравственной жизни, доходящих подчас до грани полной деградации.
Во-вторых, при любом изобилии определенное неравенство в распределении материальных и культурных благ все равно останется уже хотя бы в силу профессиональных различий. А поскольку люди дают оценку своему положению не только по наличию в них этих благ, но и в сравнении с тем, что имеют другие, это уже может нарушить справедливость и социальную гармонию в обществе, которое в силу своей коммунистической природы должно быть гармоничным и справедливым. Отсюда особые требования к духовному и нравственному воспитанию людей, которые должны осознавать это «неравенство» как вполне естественный фактор, не противоречащий коммунистическим принципам и идеалам.
В-третьих, изобилие материальных и культурных благ еще не гарантирует человеку занятие любимой специальностью, работу в профессии, где он может в наибольше степени раскрыть свои творческие способности и возможности. Не случайно, например, что социологические опросы, проводимые во многих странах, показывают, что многие готовы даже существенно потерять в доходах, но заниматься не подневольным, пускай и хорошо оплачиваемым трудом, а любимым делом, тем, к чему человек чувствует свое призвание.
Сталинский подход учитывал сложность и разнообразие общественной жизни, он не был таким прямолинейным, «жестко» нацеленным на достижение материального изобилия, как это было у Хрущева. Сталин подходил к проблеме комплексно, выделяя в ней решающее звено — постепенное преобразование экономических отношений, что, естественно, вело за собой изменения в политической и идеологической надстройке с активным и целенаправленным воздействием на сознание, психологию и поведение масс. При этом рост материальной обеспеченности неразрывно увязывался с всесторонним развитием людей, выходом их за узкие рамки своих специальностей. Каждый шаг в этом направлении должен быть просчитан и продуман, предусмотрены все его ближайшие и отдаленные последствия, иначе можно получить не движение вперед, а откат назад и компрометацию коммунистических целей и идеалов. Отсюда возрастающая роль общественной науки, призванной точно определить наиболее оптимальные пути достижения поставленных целей.
Хрущев к этой науке относился свысока, если и привлекал ученых-обществоведов, то только для «красивого» обоснования уже принятых им решений. Для малограмотного и нетерпеливого «Микиты» коммунизм был, прежде всего, обществом изобилия, где сытые и довольные собой люди наслаждались благополучием и комфортом, не очень-то напрягаясь в своей работе и не особенно задумываясь над будущим, которое становилось, по его вульгаризированным представлениям, светлым и прекрасным на все времена. Сталин же видел коммунизм как общество всесторонне развитых, высокодуховных людей, живущих в атмосфере подлинного братства и товарищества, людей, для которых главным является не потребление материальных и культурных благ, а творческий, созидательный труд, направленный на освоение новых, еще не изведанных человечеством сфер. Хрущев был самовлюбленным обывателем, мелкобуржуазным оппортунистом троцкистского толка, который не столько строил новое, коммунистическое общество, сколько компрометировал его. Сталин был коммунистом до мозга костей, он действительно строил, действительно создавал новое, и делал это не для себя, не для своего клана, а для людей, того самого честного большинства, трудом которого создается все на нашей земле.
Когда говорят о том, что Хрущев в отличие от Сталина с его великодержавной устремленностью заботился о повседневных нуждах и заботах широких масс, то забывают уточнить, каких нуждах и каких интересах, и к чему, в конечном счете, это приводило. Да, Никита Сергеевич, например, поставил задачу быстрейшего решения зерновой проблемы, для чего предпринял массированное освоение целинных земель, Я результате страна получила невиданный «разовый» урожай. Однако через несколько лет продовольственное обеспечение всего населения резко ухудшилось, впервые за годы советской власти начался импорт зерна из-за рубежа. Хрущеву приписывают заслуги в развертывании массового жилищного строительства — и действительно за несколько лет удалось переселить в стандартные пятиэтажки десятки миллионов человек. Но нужны ли были такие темпы и, главное, такое качество жилья?
Сталин шел по другому пути, считая, что советские люди достойны не убогих комнатушек, а самого лучшего и самого комфортабельного в мире жилья. Причем его строительство на основе перспективных отечественных технологий — в хрущевских пятиэтажках использовались на порядок уступавшие им зарубежные, в основном канадские, — планировалось в тесной увязке с созданием общественных сооружений и зданий, а также объектов инфраструктуры. Сталин считал, что пока возможности советского строительного комплекса «дозревают» до лучших в мире стандартов, советские люди должны пользоваться хотя бы лучшими в мире общественными зданиями, сооружениями и транспортными сетями. И действительно, университеты и институты, больницы, дворцы культуры, курорты, стадионы, школы, метро, наконец, — все это не только не уступало, а, напротив, превосходило все лучшее, что было в мире, или, по крайней мере, было на уровне мировых стандартов. И по жилью бы, несомненно, при сталинском подходе вышли на самые передовые рубежи, пускай и с опозданием на несколько лет, пока не были апробированы и запущены передовые отечественные строительные технологии. Однако их доводкой хрущевские и брежневские руководители заниматься не стали — бросили и забыли, как это не раз случалось со многим ценным и полезным для народа, разрабатывавшимся в сталинский период.
Впрочем, сама проблема строительства массового жилья не была столь однозначной. Конечно, люди, жившие в бараках и получившие новые квартиры, были на седьмом небе от счастья, и их можно понять. Но не всегда с позиции члена отдельной семьи можно дать правильную оценку проблемам страны. Тут нужен государственный подход, учитывающий многие аспекты, а не только один, дающий быстрый и очевидный эффект. В долгосрочном плане он может быть перекрыт куда более серьезными отрицательными последствиями. А разве так не произошло с нашей страной?
Как уже не раз говорилось, курс на повышение материального благосостояния в отрыве от других аспектов, идеологического и политического характера, учитывавшихся Сталиным, обернулся при хрущевском, а затем и брежневском руководстве массовым распространением потребительской психологии, культом «вещизма», ударившим в конечно счете по самим основам социализма в стране. Парадоксально, но факт. В 30-е — 50-е годы духовному и нравственному здоровью советских людей, их коллективизму, оптимизму, уверенности в будущем завидовал весь мира. И действительно, простой труженик в те годы был подлинным хозяином своей страны. Это при материальном уровне жизни, намного уступавшем тому, который был в то время у трудящихся развитых капиталистических стран. Но вот когда он стал подниматься, когда, наконец, широкие слои народа почувствовали серьезное улучшение своего материального положения, идейный и духовно-нравственный климат в обществе стал заметно ухудшаться. Выиграв материально, советский народ проиграл, пожалуй, главное — светлое и радостное ощущение жизни, дух коллективизма и уверенность в будущем, словом, весь тот духовный настрой, который давал ему социализм.
Выходит, материальная обеспеченность подрывает такой настрой? Отнюдь нет. Подъем благосостояния в 30-годы, напротив, способствовал духовному и нравственному подъему того же народа, и это неопровержимый факт. Но тогда во главе государства стоял Сталин. Он в отличие от своих бездарных преемников умел управлять ходом событий, они же пошли на поводу у мелкобуржуазной стихии, которая несла страну в сторону от социализма.
Великий стратег и политик, государственник с большой буквы, Сталин, конечно, делал и ошибки. Но ошибки ошибкам рознь. Его ошибки — ошибки гиганта, сумевшего сдвинуть горы векового зла и начать успешное строительство на расчищенной почве светлого и просторного здания для счастливой жизни простых людей. В круглосуточной, изматывающей спешке строительства гигант не заметил, точнее не обратил должного внимания на коварный оползень, приближавшийся к возведенным первым этажам и угрожавший их полным сносом. Дорого стоила эта ошибка — здания уже нет, а пляшущие на его развалинах карлики, обогатившиеся за счет распроданных остатков строительных конструкций, проклинают гиганта последними словами. Но строить-то надо, вечно жить на развалинах невозможно, да и остатки стен, за которыми еще можно кое-как укрываться от непогоды, все больше приходят в негодность. Карлики при всей своей крикливости и претенциозности на такое строительство попросту неспособны, что они и доказывают своей суетливой и бестолковой активностью, усиленно выдаваемой за «кипучую» государственную деятельность.
Значит, опять нужны гиганты, или, по крайне мере, люди высокого роста. Сделав выводы из допущенных ошибок, они вновь приступят к возведению здания, о котором веками мечтали лучшие умы человечества и возможность успешного строительства которого была доказана семью десятилетиями существования Советского Союза. Ну а когда появится социальный заказ на таких людей — а именно к этому подталкивает весь ход событий в стране — они неизбежно появятся.